Чтение онлайн

Словно досаждая Волге с белым пароходом, литейный цех ослепительно черен от кровли до цоколя. Глух и слеп от сажи. Внутри, куда пригласил Грачев, директор завода, было чему подивиться, от чего проникнуться уважением к человечеству, к самому себе.

Вот уж, верно, истинное сокровище для людей — умение трудиться. Вот уж, по справедливости, все необходимое для нас добывают человеческий пот и человеческий труд. Шихтовый двор, которым начинался цех, был просторен и высок, как Большой театр. Пронзительно посвистывал за распахнутыми воротами паровоз — осаживал сюда платформы с песком. И сейчас же с верхотуры на них ринулось отполированное до сияния стальное полушарие. На лету разинулось двумя челюстями. Вгрызлось в песок. Свело челюсти, захватывая уйму песка. Взмыло, пронеслось над головой. Страшно, но великолепно!

В литейном зале все дрожит и трясется. Даже снопы света от потолочных прожекторов пропитаны пляшущими пылинками. Закопченный и обгорелый ковш остановлен против желоба печи-вагранки. Удар копья с керамическим наконечником в лётку — и огненная струя грозно грохочет в ковш. Предупреждает: поберегись!

Ладонью Серго заслонил лицо от нестерпимого жара. Поднялся по витой лестнице. С площадки печи хорошо видно. Требуя внимания и осторожности набатом колокола, кран несет наполненный ковш. Ленты шести конвейеров везут набитые формовочной землей стальные ящики-опоки. «Интересно! Если бы все постигли красоту и смысл того, что делается рядом в обыденной обстановке... На футбол смотрим часами: захватывает, ясен смысл борьбы. А здесь? Если бы все умели так же остро ощущать суть любого будничного дела!.. С каким азартом следили бы за тем, скажем, как экскаватор копает, как растет кирпичная кладка, как заполняет формы этот чугун».

Формовочные машины грохочут так, что в трех шагах с трудом разбираешь слова. Но, грозя мгновенной смертью, внятно шипит чугун. Душно. Пыльно. И неистребим запах горелой земли.

Оторвавшись от провожатых, Серго шел вдоль конвейера. Увлеченно прослеживал путь от деревянной модели до чугунной отливки. «Много мyки перенесет пшеница до муки»,— повторяют мельники. Но куда их мельницам!.. Набивка опок землепадами из бункеров. Трамбовка. Формовка. Просушка. Установка стержней туда, где будут пустоты. Движения машин и людей сноровисты, четки, исполнены достоинства. Ничего лишнего. Суета и спешка не к лицу Мастерам.

В металл воплощается заветная мечта Ильича...

Походил, присмотрелся: не все так разумно, как показалось на первый взгляд. Остановился у камеры для выбивания забракованных отливок из форм. Рабочий в защитной маске с очками черной ладонью отер черный лоб. Саданул кувалдой по забракованному блоку цилиндров так, что тот развалился, испустил дух черными клубами вверх — в вытяжку: «Ломать — не строить!» Труд целой армады машин и рабочих насмарку. Тоска по сгубленному в брак труду и металлу умудрила взгляд Серго. Со вниманием осмотрел курганы горелой земли. Их разбивали кирками и ломами, разгребали лопатами, увозили тачками и автокарами.

— Субботник,— объяснил директор завода.— Технический отдел работает.

— Инженеры?! — Серго с трудом сдержал ярость.— А скажи, дорогой, что значит слово «инженер». И вы не знаете? — обратился к работникам технического отдела, вооруженным метлами.

Большинство еще усерднее налегли на свои «орудия». Смущенно, с любопытством поглядывали на легендарного большевика. Серго видел, что люди хотели поговорить с ним. Приподнял фуражку со звездой. Вытер лоб тыльной стороной ладони. Расстегнул длинную шинель, точно душу распахивал. С обычной бесстрашной искренностью кинулся в разговор:

— Не знаете, что обозначает имя вашей профессии, вашего призвания? «Инженер» — французское слово, от латинского «ингениум» — «способность, изобретательность». Выходит: «способный, изобретательный». Наверно, и «гений» отсюда же.

— Скажите пожалуйста! — удивились, заинтересовались. Обступили его, заговорили все разом, наперебой.

А он спокойно, не возвышаясь и не унижая упреками, но настойчиво:

— Разве так надо использовать инженеров во время субботника? — Повернулся к директору: — Товарищ Грачев, ты считаешь, это подходящее дело, чтобы инженеры проявляли способность, изобретательность?..

Весь следующий день Серго ходил по заводу. И всюду видел то же самое: грязь и беспорядок. Вдоль главного конвейера бежал, неистово ругаясь, мастер в засаленном синем комбинезоне. Возле колонны с пусковой кнопкой и таблицей учета выпущенных тракторов поджидал его юноша в коротковатой кожанке. Как выяснилось, корреспондент заводской многотиражки. Продолжая бранить его, мастер остановил конвейер.

— Тракторы готовые ждут, а конвейер стоит...— Корреспондент обратился к Серго за поддержкой: — Я и пустил. План надо...

— Вон из цеха! — рассердился Серго и спросил у мастера: — Часто у вас так случается?

— Да, почитай, каждый день. Умельцев бы нам столько, сколько у нас тут болтающихся без дела! — Объяснил толково: — Здесь, на выходе, за сушильной камерой, всего пять готовых машин. А перед красильной сборщики зашились — я и остановил конвейер. А этот!..— кивнул в ту сторону, куда ушел корреспондент.— У людей дураки — загляденье каки, а наши дураки — вона каки: дом жгут и огню рады. Конвейер пошел, ребята мои растерялись, один даже в красильную въехал.

— А скажи, дорогой, ты сегодня сотню тракторов мог бы собрать?

— Обеспечьте равномерную подачу деталей... Думаете, интересно прохлаждаться? Поденщик я или мастер? Люблю работу. И она меня любит. Беда, товарищ Серго, что каждый тут сам по себе. Это при конвейерном-то производстве! Неорганизованность, неслаженность — отсюда и темп черепаший. Говорят, будто никто ничего не умеет. Как бы не так! Мы, тульские, блоху подковали. А ленинградцев сколько на подмогу прибыло — путиловцев, кадровых мастеров! Да Форда этого за пояс заткнем.

— Хвастаешь небось, дорогой?

— Эх, не знаете вы Егора Кузнецова, товарищ Серго. Дайте только порядок и ритм...

— Дальше один пойду,— объявил Орджоникидзе директору Грачеву.— Хочу с рабочими потолковать. Может, побольше скажут, чем вы.— Подал знак Семушкину, чтобы и тот не сопровождал.

— Позвольте остановить завод! — взмолился директор.— Дайте мне десять дней!

— Нет у меня их, дорогой.— Серго с состраданием оглядел его.

И директор понимал, что нельзя останавливать завод ради наведения порядка, но устал так, что не только сердце — кости болели. Забыл, когда ел не на бегу, когда спал вдосталь. Забыл, когда последний раз виделся с детьми: он уходил из дому — они еще спали, возвращался — уже спали. И Серго видел все это по его землистому лицу. Понимал по ввалившимся глазам сдавшегося человека. Чувствовал все это, но спросил:

— Знаешь, какое кино Ленин смотрел в последний день жизни?

— Откуда ж мне знать? Чарли Чаплина, может?

— О производстве тракторов,— Подумав, добавил, как бы отвечая самому себе: — И Гитлер торопит...

Через одиннадцать — всего через одиннадцать!— лет здесь разразится битва, которая определит ход истории во второй половине века. Ни директор, ни Серго до тех пор не доживут. Но завод до тех пор даст тысячи тракторов и танков, которые предрешат Победу.

Вот здесь, на этом самом месте, эта самая земля взорвется дымом и пламенем. Цистерны нефтехранилища вздыбятся огненными смерчами до неба. Скроют солнце. Обрушатся с берега лавами огня, пронзительно горького чада. Реки полыхающей нефти, бензина, гудрона впадут в Волгу. Воспламенят ее. Спалят пристани, пароходы на рейде. Вокруг засмердит плавящийся асфальт. Подобно спичкам вспыхнут столбы с проводами.