Чтение онлайн

Сюй переводил неспешно и длиннее, чем говорил отец, — китайский язык, судя по всему, требовал больше слов для передачи мысли, да и Сюй, как я уже знал, добавлял положенные обороты учтивости. Император слушал, не отрывая глаз от футляра.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Позвольте моему сыну Александру показать вам итог нашей работы.

Император взглянул на меня — я едва успел отвести взгляд, чтобы не встретиться с ним глазами — и жестом разрешил продемонстрировать изделие.

Я развернул футляр к китайцам, бережно поднял лаковую крышку…

Даже здесь, в холодном свете малахитового зала, оно, казалось, ожило. Сиреневая чароитовая скорлупа с фиолетовыми разводами, золотистые ленты прожилок, перетекающие из секции в секцию единым потоком. Серебряные нити, тонкие, как паутина, держали мозаику воедино, но не спорили с камнем. Тёмно-зелёная нефритовая подставка на трёх изящных ножках подчёркивала сиреневый цвет камня — ровно так, как я задумывал.

Я бережно вынул яйцо из ложа и поднял его на раскрытых ладонях.

— Ваше императорское величество, — произнёс я, и Сюй начал переводить синхронно, вполголоса. — Этот сиреневый камень называется чароитом. Единственное его месторождение во всём мире — Мурунский массив в Сибири. Больше он не встречается нигде на земле. Ни в одной другой стране, ни на одном другом континенте. Российская империя бережёт его — вывоз чароита в необработанном виде запрещён.

Я сделал паузу, давая Сюю перевести. Император слушал внимательно. Один из сановников справа чуть подался вперёд.

— Мы намеренно выбрали именно этот камень, — продолжил я. — Дом Фаберже хотел поднести августейшей матери вашего величества не просто красивую вещь. Мы хотели подарить ей частицу того, чего нет больше нигде в мире. Частицу русской земли.

Сюй перевёл. Я уловил, как при словах «нет больше нигде в мире» что-то едва заметно изменилось в лице императора — короткое, почти неуловимое движение, которое я научился ловить за долгие годы работы с теми, кто умеет держать лицо.

— Позвольте мне продемонстрировать, как яйцо раскрывается.

Я обхватил его ладонями плотнее. Холодный поначалу чароит уже потеплел от моих рук, и я знал — механизм вот-вот сработает. Никель-титановые полоски в основаниях, магнитная защёлка, скрытые платиновые петли. Я мягко надавил пальцами в нужных точках.

Яйцо раскрылось. Без единого щелчка две половинки разошлись, сиреневая скорлупа развернулась, как бутон, — и в открывшейся глубине, на тончайшей золотой цепочке, парила подвеска. Кусок прозрачного медового янтаря, а в нём — застывшая в вечном полёте пчела.

В Малахитовом зале повисла тишина.

Наследник, до того сидевший неподвижно, чуть наклонился вперёд. Один из сановников тихо втянул воздух носом. Сам император не шевельнулся, но я видел — он смотрел на пчелу не отрываясь. Затем сказал что-то переводчику, и Сюй наклонился ко мне:

— Его императорское величество желает взять яйцо в руки. Подайте на двух ладонях, чуть склонившись. Он подойдёт сам.

Император поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столику. Вблизи он оказался ещё выше, чем я помнил. Я склонился и протянул раскрытое яйцо на обеих ладонях. Он принял его так же — двумя руками, бережно. И замер, рассматривая.

Это длилось долго. Казалось, целую вечность.

Я стоял, опустив взгляд к его рукам, и ждал. Император медленно поворачивал яйцо на свету, разглядывая игру прожилок чароита и мягкое свечение янтаря. Он коснулся пальцем цепочки, на которой висела пчела. Качнул — и крылышки насекомого дрогнули, словно готовые взлететь.

Потом он что-то тихо сказал, и Сюй обратился ко мне:

— Его императорское величество спрашивает: что написано на ободке?

— Здесь две надписи, ваше императорское величество. На русском — «Здравия и долгих лет». И на китайском — то же благопожелание.

Сюй перевёл, а потом, по знаку императора, прочёл китайскую надпись вслух — нараспев, как читают благие слова. Я не понимал ни звука, но по тому, как изменилось лицо одного из сановников, понял: мы угадали.

Император опустил яйцо и снова замолчал. Баранов за моей спиной, кажется, перестал дышать. Климов застыл. Отец тоже стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец, Сын Неба заговорил. Негромко, размеренно. И Сюй начал переводить — тщательно подбирая каждое слово:

— Его императорское величество говорит, что за свою жизнь видел много даров. Золото, нефрит, жемчуг, камни невероятной величины и чистоты, изящные изделия из золота и серебра… Но дары, что трогают сердце, встречаются гораздо реже.

Сюй выдержал паузу, а император продолжал.

— Его императорское величество не знал, что в землях Российской империи рождается камень, которого нет более нигде в мире. И его императорское величество глубоко тронут тем, что мастера Дома Фаберже решили вложить в дар для его матери частицу того, что Россия бережёт как своё достояние. Это жест доброго друга, и его императорское величество не забудет его.

Я склонил голову, принимая благодарность. Император посмотрел на пчелу ещё раз и добавил несколько слов. На этот раз — с той самой едва заметной полуулыбкой одной стороной рта. Сюй перевёл, и в его голосе мелькнула тёплая нота:

— Его императорское величество замечает, что выбрал русских мастеров не зря. Его императорское величество говорит: тот, кто понял, что матери дарят не сокровище, а труд и тепло, — тот понимает в жизни больше, чем многие его советники.

Баранов за моей спиной издал короткий звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.

А я подумал, что император Поднебесной, кажется, снова прочитал нас насквозь. Как тогда, на первой аудиенции, с карпом и учителем. Он умел это делать — за несколько минут сканировать человека до самой сути.

Император вернулся к креслу, но яйца из рук не выпустил.

Он сел, поставил дар на колено, придерживая ладонью, и какое-то время молчал, глядя на сиреневую скорлупу. Потом тихо произнёс несколько фраз — обращаясь уже не к нам, а к одному из сановников. Тот коротко поклонился и что-то ответил.

Я переглянулся с отцом. Что-то происходило, но что именно — мы пока не понимали.

Сюй слушал внимательно, чуть склонив голову. Потом повернулся к нам — и, прежде чем перевести, по своей всегдашней манере сначала обратился к Баранову, словно предупреждая, что сейчас прозвучит нечто важное.