Чтение онлайн

— Она сама ко мне пристала!

— Она спасла твою сондэсианскую шкуру! — напомнил тот.

Кажется, Ацель пережил все основополагающие стадии, предшествующие принятию неизбежного — отрицание, гнев, торг, депрессию.

— Мисс Кингман, чёрт бы вас побрал!

— Ужасное начало. — прокомментировал Эдвард, усаживаясь пообок от девушки.

Пришелец предпочел постоять на своих двоих, пугающе долго отмалчиваясь перед озадаченной Кэйти. Но не то что раскаяние, какое-то обыкновенно «прости» не сумело обрести мыслеформу, все во что сложились звуки — это:

— Закройте глаза.

— Чего?

— Не тупите и закройте глаза, мисс Кингман. — И раздраженно добавил: — Если не хотите оказаться в фонтане.

— А вы, как я погляжу, любитель бросать людей в воду, — усмехнулась девушка, но сделала все, как было велено.

Ацель подобрал рукав пальто, отвязал жёлтую ленту, которая досталась ему в память о Ливаре, и, нелепо скрутив бантик на черных волосах Кэйти, схватил Эдварда и поволок за собой, не сцедив из себя больше ни слова.

— И что это было? — полюбопытствовал юноша, когда Ацель поубавил ход.

Они остановились у телефонной будки.

— Эдвард, помнишь я сказал тебе, что ты запутался? — Последовал утвердительный кивок, и он пояснил: — Дело в том, что я тоже запутался. Но теперь я знаю, что она говорила мне тогда. — Пришелец вспомнил ту ночь, когда он разбил мобильник мистера Вьерда и встретился лицом к лицу с призраком прошлого. — «Отпусти». Вот что это было, Эдвард. Я отпустил.

— Она? — не дополнял юноша — Ацель никогда не рассказывал ему о Ливаре и, видимо, больше никогда не расскажет.

Пришелец закрылся в телефонной будке и очень живо с кем-то общался около пяти минут, не дольше. Но за это время он и посмеялся, и рассердился, будто это был и не он вовсе, а какой-то незнакомец, один из тех, кто проходит мимо и остаётся незамеченным каждый божий день, — прохожий, да, вот кто Ацель сейчас. Прохожий.

Мисс Кингман в одиночестве размышляла о том, какой смысл чёрный ящер вкладывал в жест, когда подвязывал ей волосы атласной лентой. Был ли это знак симпатии? Странный сондэсианский обычай? Хотел ли он этим унизить? Оскорбить? Или так он признавался в любви? А, да какая разница! Проблема все ещё актуальна и нужно скорее найти решение.

Девушка размяла суставы и со вздохом улеглась спиной на твёрдые плиты бассейна, обеденное солнце слепило глаза, а в животе с вечера — ни кусочка. Люди поглядывали на неё с насмешкой, некоторые — с жалостью, но тот самый добрый самаритянин все не объявлялся.

Вдруг Кэйти услышала рев мотора, повернула голову и увидела, как в десяти метрах от неё прямо на аллее дерзко паркуется мотоцикл того удивительного цвета, которым разгорается августовская рябина. Длинноногая девушка в плотнооблегающих брюках из кожи, сняла защитный шлем, красные короткие волосы, так усердно зализанные лаком, растрепались, и ничем не примечательное лицо с улыбкой обратилось к ней.

— Эй, девочка у фонтана! — звонко окликнула она, и широкий рукав готической блузы обвис мешковатыми складками. — Тебя ведь Кэйти зовут? Давай же, не стесняйся, запрыгивай!

В своем восхождении из океана на скалу, Блу вливалась в сосуды пересушенных коричневых земель. В поиске Учителя она проплыла сотни километров, пока не попала в тёплое Южно-Пассатное течение тихоокеанских вод. Австралийская засуха лишала её выносливости.

— Учитель, — проговорила она, слишком утомленная путешествием, чтобы формировать подолы платья, так она напоминала подтаявшее мороженое, — я с трудом вас отыскала. Почему вы ушли без меня?

Целитель по обыкновению играл на скрипке, и зной его не тревожил. Когда Учитель увлечен игрой, вести беседу бесполезно, — знала Блу, но расспросы не прекращала.

— Если бы вы хотели бросить меня, вы бы не позволили мне вас наблюдать, как сейчас. Учитель, и все-таки, как вам удалось уничтожить чудовище? Ох, вы сейчас сфальшивили, это впервые, вы же знаете, что у меня стопроцентный слух. Моя вода очень остро реагирует на несовершенства звуков. У вас дрожит рука. Что случилось, Учитель?

Целитель громко ударил по инструменту, изуродовал мелодию Виотти, и струна порвалась, а смычок обломился.

— Учитель?..

Девочка постаралась подступиться ближе, но тот не позволил ей этого сделать. Цепи вылезти из-под плаща и пронзили Блу прямо в грудь. Флересская вода окрасилась в цвет крови, и девочка ощутила, как золотая рыбка переворачивается брюхом кверху. Обескураженная, напуганная, Блу полетела с обрыва в океан. Последнее, что она запечатлела в своей памяти — лицо Учителя, а над ним — нимб оранжевого солнца.

В отличие от столицы Станвелл радовал глаза мягкостью цветов и простотой форм, лелеял слух тихими переулками. Эдвард вспоминал свой первый день в этом городе, когда пять лет назад он оставил позади родной Арканзас и один-одинешенек с тем самым рюкзаком за плечом, что и по сей день исправно ему служит, поехал в другую страну. Конечно, если бы не тётя Лили, которая никогда не одобряла жизненный путь старшей сестры, он бы, вероятнее всего, не был бы тем Эдвардом Лэйдом, о котором идёт речь в данной книге. На вопрос о том, почему он выбрал именно Станвелл, юноша лаконично отвечал: «Здесь живёт моя тётя». И в эту легенду все охотно верили…

Вместо того, чтобы раструбить о пропаже ребенка на все Соединённые Штаты, как любая нормальная мать, Рут преспокойно продолжала заниматься своими «неблагочестивыми делишками». Разве что теперь она могла позволить себе много того, от чего ее отгораживал сын: тратить заработок на все, что душе угодно (Никакого тебе желтоклювого нахлебника!), пропадать сутками в ночных клубах и жалеть, жалеть себя — бедную, несчастную мать-одиночку! Ведь родная плоть и кровь предала ее!

«Лучше жить без матери, чем жить с тобой», — злилась Лили, прознав о вздорном поведении сестры. В те годы Эдвард вел личный дневник, где крайним числом упоминалась неудачная попытка самоубийства и некая «медуза горгона». Лили не обнаружила в комнате мальчика «Гибсон», на котором он тогда только учился играть, и это стало ориентиром в поисках. С чувством горечи Лилия Лэйд (нынче — миссис Мол) также сыграла в молчанку — запаковала вещи и, никого не предупредив и не заявив в полицию, поехала на ближайшую железнодорожную станцию. «Вы не видели здесь мальчика двенадцати лет, вот такого роста, с гитарой?» — опрашивала она контролеров, ожидающих на станции людей. По счастливой случайности, бородатый мужичок в ермолке — местный бродяга, подошёл к растерянной женщине и сказал следующее: «Видал я мальца. Одиноким мне он показался, брошенным. Без гроша в кармане, а последнее — все мне в шапку, даже мысли не возникло — заслужил ли я? Сам себя угробил — спился, потерял дом, семью. Говорю ему: «Оставь при себе, тебе нужней». Он так посмотрел на меня, глазища краснищие от слез, протягивает руку со своими монетами и настойчиво: «Меня эти деньги не спасут, а вам — пригодятся». Ну я так посчитал, говорю: «Да, малой, на хлеб хватит». Он присел рядом и помалкивает. Я спрашиваю: «Чего ж ты тут один? Где родители твои?» Он мне: «У меня никого нет. Не знаете, сэр, как доехать до Станвелла?» А я то все знаю, я же тут — глаза и уши. А еще и как меня величает — «сэр»! Как будто я представляю из себя что ценное, а! Он поблагодарил меня за информацию и встал, а я вижу — безбилетник. Дай, думаю, подсоблю. Твержу: «Деньги тебе нужны? Какие таланты есть?» Он хлопает по футляру мозолистыми пальцами, мол, на гитаре играть умею. В общем, затеяли мы концерт, да собрали деньжат на билет».

Благодаря ценной наводке старика, в тот же вечер Лили села на поезд, где — не будет лишним упомянуть — и повстречала своего будущего мужа — англичанина Эндрю Мола.

Утром Эдвард учился, по вечерам, а иногда и в ночь — подрабатывал. Этот учебный год он он жил с «опекунами», но с приходом осени позволил себе первое съемное жильё. Так и повелось ему перебираться из квартиры в квартиру, пока по окончанию школы не наступила пора задумался о колледже. Тогда то юноша и поселился на Волкер-стрит — в квартале от студенческих общежитий.