Жара в Архангельске
Шрифт:
Он обнял её и продолжал:
– Древнегреческий философ Диоген жил в бочке и был абсолютно счастлив. Почему?
Потому что не имел ничего, что боялся бы потерять. И не был через это несчастлив…
Это и есть истинная мудрость бытия.
– Значит, я не должна бояться потерять тебя?
– Да. Потому что я умру раньше… Как земное существо, разумеется. А так я бессмертен.
– Хорошо… – покорно согласилась Олива. – Мне ведь ничего от тебя не надо…
Только одно…
– Что?
– Ты любишь меня?
– Да, – последовал ответ.
– Любишь такой, какая я есть, с недостатками?
– Да.
– Правда?
– Ты не веришь мне?
– Верю… Я тебе верю…
Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Её била истерика.
– Ну что опять не так? – Даниил попытался её утихомирить. Олива вырывалась.
– Я не могу, я не могу! Между нами эта твоя… Никки… Ты ведь её тоже любишь?!
Он посерьёзнел.
– Да, я её тоже люблю.
– Вот видишь! А я не могу с этим смириться… не могу!!! Если б ты знал, как я её ненавижу за это… О, как бы я хотела, чтобы она умерла!!!
– Не говори так, – произнёс он, – Она очень хороший человек. Она друг мне… и мне больно, когда ты так говоришь о ней…
– Да, но она-то к тебе относится не как к другу. Гадкая, мерзкая фальшивка, она только и добивается, чтобы стать ближе к тебе…
– Ближе ко мне она не станет, – сказал Даниил, и это почему-то вернуло Оливе уверенность и успокоило её. Она крепко сжала его руки.
– Я ужасно люблю тебя. Ужасно! Ужасно!
– Ты сумасшедшая…
– Но ты же любишь меня и такой…
– Да, – он прижал её к себе сильнее. …Они шли по городу в обнимку. По Воскресенской шли, как тогда летом, когда на ламповый ходили.
– Как и не было этих пяти месяцев, – сказала Олива, – Вроде как вчера лето было, и мы с тобой тут шли. И не расставались на полгода…
– Мы и не расставались, – подтвердил Даниил.
– Знаешь, я странная наверно… Но мне больно отчего-то. Так больно, что… впрочем, ладно, не обращай внимания.
– Слишком много счастья за один момент… понимаю… Ты, наверное, не привыкла к счастью. Как голодный человек, который враз объелся тортом.
– Да… – Олива искала, с чем бы ещё сравнить, но видела только снег у них под ногами, – Вот снег, например… Когда он тает на солнце, он плачет… Снегу тоже бывает больно…
Тем временем молодые люди уже свернули на улицу Тимме и остановились у гостиницы.
– Ну что, пойдём домой? А то поздно уже, – сказал Даниил.
– Нет, нет, только не домой! Лучше уж к Негодяеву…
– Нет, к Негодяеву ты не пойдёшь.
– Почему?
– Потому что уже поздно, и они там все пьяные.
– Ну и что? Я не хочу оставаться одна!
– Ты придёшь домой и ляжешь спать. Тебе надо отдохнуть.
– Я не усну, я не усну! Давай тогда здесь останемся, в подъезде!
– Ты сумасшедшая…
– А ты разве не знал?
– Пойдём, пойдём…
– Ещё чуть-чуть! Ещё один миг!
Олива крепко сжала его руку. Он привлёк её к себе:
– Ну чего ты? У нас ещё завтра целый день впереди!
– Я не доживу до завтра…
– Всего лишь несколько часов. Потерпи немного. Ты ляжешь спать, а я приду к тебе во сне. Хорошо?
Они стояли, обнявшись, и ещё полчаса никак не могли расстаться. Олива вцепилась в него мёртвой хваткой – клещами не оторвать. …Стрелки на часах показывали половину третьего. Олива не могла уснуть – какое-то жуткое волнение охватило её. Пришла смска от Салтыкова: "Абоненент, ну ты чё недоступен? Звони мне завтра в пять часов. Мы пьяные! Очень!" Через минуту она, быстро одевшись и схватив сумку, выбежала из гостиницы и побежала в сторону центра…
Салтыков и Паха Мочалыч стояли у подъезда и курили. Они только что проводили домой Немезиду, которая уже была так пьяна, что не попадала руками в рукава шубы, а ногами в сапоги. Битый час четверо парней, включая братьев Негодяевых, безуспешно пытались одеть её и выпроводить домой – Немезида ни в какую не хотела уходить.
– Нннет! Я хочу с Саней сфортогррафироваться! – пьяно орала она заплетающимся языком, дрыгая ногами. Сапоги, которые с таким трудом натянули на неё Паха и Салтыков, разлетелись по прихожей в разные стороны.
– Ну йооптыть! – застонал Салтыков, уже сам ослабевший от коньяка, – Зизи, ну я умоляю тебя… Ты же умница, ну будь моей хорошей девочкой…
– Нннет! Изззыди, супостат! – Немезида оттолкнула рукой его скуластую физиономию,
– Я с Саней хочу! Вот он, мой Сааанечка… Дай я тя поцелюлююю…
– Я говорил, не надо было давать ей коньяку, – ворчал Павля на ухо Салтыкову, – Экой ты, господи!
– О! Я знаю, – нашёлся вдруг Салтыков и, обращаясь к Немезиде, фамильярным тоном, усвоенным им раз и навсегда с девушками, произнёс – А куда мы сейчас пойдём!
Одевайся, Зизи! Щас мы к ёлке пойдём – будем хороводы водить, песни петь!
– Пойдём! – воодушевилась Немезида, – Пойдёмте к ёлке, будем петь песни!
Она дала себя одеть, парни приняли её под руки и повели. Ноги не держали её: она спотыкалась и горланила на всю ивановскую:
– Чёрный воооороооон!
Шо ж ты вьёооооссииии
Над моеееееею голоовооооой…
– Смотрите не уроните там её! – крикнул вдогонку Дима Негодяев.
– Да с чего! – ответил Салтыков, – Не уроним – всё нормуль! Зизи, правда нормуль?
– Ик! Ага…
Около ёлки на главной площади города толпились какие-то гопники и сидел пьяный гармонист. Салтыков и тут не растерялся:
– Маэстро! Песню!
Гармонист грянул плясовую. Салтыков схватил одной рукой Немезиду, другой какого-то гопника и через полминуты вокруг ёлки побежал сумасшедший хоровод. Бежали, ускоряясь всё больше и больше, и в конечном итоге один из гопников, не устояв на ногах, грохнулся наземь, а следом за ним, точно пьяные солдатики, упали остальные…
– Куча мала, ребята!