Чтение онлайн

— Ахъ, какъ часто, почти вскрикнула она, — какъ часто, съ тхъ поръ какъ я живу въ Россіи, приходили мн эти мысли въ голову!.. И скажите, неужели вотъ только вы… и я — краска на мигъ вспыхнула въ ея лиц: въ другую минуту она не прибавила бы этого «я,» — думаемъ объ этомъ?… Мн никогда не случалось слышать ни отъ кого… будто это совсмъ ненужно… Я разъ говорила объ этомъ съ дядей, онъ мн отвтилъ что-то, что, я помню, меня не удовлетворило… Онъ какъ-то говорилъ, что «разомъ нельзя; что надо готовить ис… „исподволь,“ произнесла съ нкоторымъ усиліемъ Лина необычное ей слово.

— Желзная рука Петра, сказалъ на это Гундуровъ, — оторвала насъ отъ народа. Мы, высшее, такъ называемое образованное, сословіе, мы давно перестали быть Русскими!.. Мы давно стали нмы на его вковой стонъ, глухи къ его вковымъ страданіямъ… Мы сыты отъ голода его… Что же васъ удивляетъ это общее кругомъ васъ равнодушіе къ нему, княжна?…

— Но вдь тогда онъ самъ, сказала она, — самъ можетъ потребовать наконецъ…

— Какъ на Запад? возразилъ молодой славистъ. — Нтъ. Онъ закачалъ головою;- нтъ народа въ мір, который былъ бы такъ чутокъ къ своему историческому предопредленію. Въ немъ лежитъ инстинктъ своего великаго будущаго. Онъ вритъ въ него, вритъ въ исконную связь свою со своимъ законнымъ, земскимъ царемъ, подчеркнулъ Гундуровъ, — и ждетъ… Онъ перетерплъ удльную усобицу, татарскую неволю, перетерплъ Петровскій разгромъ. Онъ перетерпитъ со своимъ святымъ смиреніемъ и ныншнее неразуміе, ныншнюю постыдную близорукость…

— Вотъ видите, смиреніе! произнесла неожиданно княжна;- покойный папа всегда говорилъ: „смиреніе — сила…“

Она какъ бы уличала его въ противорчіи его личнаго, бунтующаго при первой неудач, чувства съ этимъ вковымъ „святымъ смиреніемъ“ народа… Гундуровъ такъ понялъ это по крайней мр, и нсколько смутился.

— Да, сказалъ онъ, не совсмъ справясь съ собою, — а между тмъ эта бдная… великая и бдная родина наша, повторилъ онъ, — вся она изнемогла подъ гнетомъ крпостнаго права, вся она кругомъ изъязвлена неправдою, насиліемъ… до мозга костей ея уже проникла и пожираетъ ее эта проказа рабства… А годы летятъ, крылья связаны и знаешь, ничмъ, ничмъ не въ силахъ ты послужить ей, ничмъ, даже въ виду отдаленнаго, лучшаго будущаго. Вдь вотъ что ужасно, чего нтъ иногда силъ вынести, княжна!..

— Знаете, — Лина тихо улыбнулась, — я врю въ предчуствія; мн что-то говоритъ, что не всегда будутъ у васъ… у всхъ… крылья связаны, какъ вы говорите. Вы такъ молоды, вы еще можете увидть это „лучшее время…“

пронеслась въ памяти Гундурова запрещенная Пушкинская строфа…

— О, еслибы вашими устами, да медъ пить, Елена Михайловна! вскликнулъ онъ съ мимолетной улыбкой. — Вотъ дядюшка вашъ, онъ государственный все-таки человкъ, говоритъ также, что это „теченіе должно измниться…“ О, еслибы суждено мн было когда-нибудь послужить освобожденію моего народа!.. Но когда, когда вздумается этому „теченію измниться?“ Князь Ларіонъ Васильевичъ сегодня показался мн удивленнымъ, когда я сказалъ ему, что я не честолюбивъ. Но, скажите сами, какое же честолюбіе достойно честнаго человка, — а говорю о людяхъ моего поколнія и понятій, — когда оно должно идти въ разрзъ съ тмъ что дороже, что должно быть дороже ему всего на свт?… У меня было свое, скромное дло, но все жё, хотя побочнымъ, не близкимъ путемъ, оно могло служить… Я надялся, многое могло быть разъяснено, дойти, перейти въ общее сознаніе… И то вырвали изъ рукъ!.. Поневол теперь, закончилъ онъ, тяжело вздохнувъ, — приходится стиснуть зубы и искать забвенія въ Гамлет!

— Бдный Гамлетъ! робкимъ какъ бы упрекомъ послышалось ему въ голос Лины…

У Гундурова ёкнуло въ груди…

Но княжна какъ будто не хотла дать ему случая къ отвту. Она заговорила о своей роли Офеліи. Роль эта ей очень нравилась.

— Во всемъ Шекспир, кажется, нтъ боле поэтическаго женскаго характера… Да, Корделія! вспомнила она.

— А Джульета? сказалъ Гундуровъ.

— Нтъ, — она покачала головой, — они тамъ оба съ нимъ такіе… — она искала слова, и не находила его, — такіе безумные! И она засмялась;- можно ли представить себ ихъ стариками? Оттого Шекспиръ, можетъ быть, и заставляетъ ихъ умереть такъ рано…

— Отчего же возразилъ онъ, — и у стариковъ можетъ такъ же горячо биться кровь…

Она вдругъ задумалась.

— Да, это правда!.. Только все же мн больше нравится Офелія… Какой поэтъ этотъ Шекспиръ! Какъ умираетъ она у него чудесно! молвила она, устремивъ безотчетно глаза впередъ, въ тотъ уголъ гд препирались Духонинъ, Факирскій, и подсвшій къ нимъ Свищовъ.

А изъ того угла, не прерывая разговора, жадными глазами слдилъ за каждымъ ея движеніемъ студентъ:

— Читали вы ея послдній романъ? спрашивалъ онъ у Духонина.

— Какой?

— Le compagnon du tour de France, проговорилъ онъ заглавіе коверканнымъ французскимъ произношеніемъ.

— Нтъ, не читалъ. Онъ, кажется, запрещенъ?

— У насъ, извстно, вс хорошія вещи запрещаютъ! Я его все-таки имю…

— Здсь?

— Да. Желаете прочесть?

— Одолжите, если можно.

— Съ моимъ удовольствіемъ… Эта вещь тмъ замчательна, пояснялъ Факирскій, — что кром обычныхъ качествъ этого великаго передоваго таланта, на значеніе котораго такъ горячо указывалъ незабвенный Виссаріонъ Блинскій…

— Ну! скорчилъ гримасу Духонинъ.

— Что-съ? Вы не уважаете Блинскаго? вскликнулъ студентъ.

— Уважаю-ль? повторилъ тотъ:- ничего, человкъ былъ хорошій… горячій… Только въ сущности, одно-то у него и было — горячность!.. Остальное вдь все съ чужаго голоса: Станкевичъ разъ, Боткинъ два, Герценъ три!.. Кто послднее сказалъ, съ трубы того и трубилъ! Вспомните что онъ писалъ въ Молв и до чего договорился въ Петербург?…

— Учи-тель-съ! внушительно протянулъ на это Факирскій, — вдь только и есть у насъ, что онъ, да Тимоей Николаевичъ [23] , и тому теперь ротъ зажали… Такъ вотъ-съ я началъ говорить про компаньонъ дю туръ де-Франсъ. Тмъ-съ эта вещь замчательна, что показываетъ намъ какъ далеко успло уйти образованное французское общество на пути новыхъ соціальныхъ идей.

— Разсказывайте! скорчилъ опять гримасу неугомонный Духонинъ, поправляя очки на носу. — Но я по этому поводу не желаю спорить… Вы начали о роман. И такъ…

— И такъ, подхватилъ на лету студентъ, метнувъ новымъ взглядомъ по направленію княжны, — два такіе компаньона, то есть, странствующіе ремесленники, Пьеръ и пріятель его, приглашаются работать, они мастерствомъ столяры, въ замокъ одного богатйшаго стараго графа… У этого стараго, вдоваго графа — внучка, Изельта, произнесъ по своему Факирскій французское имя Изё (Iseult), — и эта двушка, героиня романа, влюбляется въ Пьера.

— Какъ, вскрикнулъ Свищовъ, — такъ-таки графиня, въ простаго рабочаго, столяра?

— Да-съ, именно, и что же вы находите въ этомъ удивительнаго? закипятился вдругъ пылкій поклонникъ Жоржъ-Санда, — этотъ столяръ, это французскій увріеръ, человкъ, можетъ быть, сто разъ образованне какого нибудь нашего губернатора!..

— Ну, ужъ какъ вамъ угодно, а только онъ непремнно долженъ былъ клеемъ вонять, вашъ увріеръ, расхохотался вовсю мочь Свищовъ.

Студентъ разсердился не на шутку:

— Съ вами говорить нельзя-съ! Вы все прекрасное и высокое готовы изъ легкомыслія закидать грязью… Такъ нельзя-съ!.. нельзя такъ-съ! едва могъ онъ выговорить отъ волненія.

Свищовъ принялся унимать его:

— Ну, полно, душечка, полно, ну, пошутилъ… А вы плюньте. Плюньте и продолжайте!

Факирскій передохнулъ и еще не успокоеннымъ голосомъ:

— Изельта, заговорилъ онъ снова, — выражаетъ собою тотъ идеалъ, до котораго додумываются теперь благороднйшіе умы Запада. Богатая, она презираетъ свое богатство; аристократка, она хочетъ равенства, да-съ!.. Двственная, она первая ршается сказать Пьеру что она его любитъ, и хочетъ за него идти замужъ, потому что онъ „изъ народа,“ и „я, говоритъ она ему, хочу быть народомъ,“ — понимаете-съ?…