Дорога в Средьземелье
Шрифт:
Однако большинство читателей воспринимает эти книги иначе. Совершенно очевидно, что девяносто девять человек из ста приходят к «Сильмариллиону» и «Неоконченным Сказаниям» только после «Властелина Колец». К тому же опубликованные после смерти Толкина произведения бескомпромиссны и не снисходят до объяснений, поэтому большинству читателей, по всей вероятности, всегда будет трудно понять их без «Властелина». Во «Властелине Колец» Толкин поставил перед собой задачу написать прозаическое произведение специально для аудитории, воспитанной на традиционных романах. В других его вещах — вне зависимости от того, рассматривать ли их как «до–Властелиновские» или «после–Властелиновские» — подсказок гораздо меньше. Отсюда главная цель данной главы — объяснить, по возможности, как следует читать эти «другие вещи», и в особенности «Сильмариллион». Вопрос о том, что хотел сказать Толкин своим «Сильмариллионом» и насколько ему это удалось, является здесь второстепенным, хотя и немаловажным В первую очередь мы собираемся сейчас снова заняться поиском «источников» и «образцов», хотя Толкин не любил разговоров ни о том, ни о другом. Но, чтобы иметь возможность правильно читать все эти тексты, и то и другое полезно, а может быть, и } необходимо на всякий случай иметь перед глазами.
Прежде следует, однако, ответить на другой вопрос: почему сам Толкин так и не довел «Сильмариллион» до печати и почему «Неоконченные Сказания» остались неоконченными? В конце концов, между выходом в свет «Возвращения Короля» и смертью Толкина 2 сентября 1973 года прошло восемнадцать лет — такой же срок, как между «Хоббитом» и «Содружеством Кольца»! К тому же на протяжении большей части этого периода Толкин был свободен от отвлекавших его ранее академических обязанностей, и это при том, что ему не приходилось вкладывать силы в какие–либо новые творческие задачи: почти все шестнадцать стихотворений из книги «Приключения Тома Бомбадила» видели свет и раньше, толкиновский вклад в сборник «Бежит дорога вдаль и вдаль» [359] состоит в основном из объяснений и примечаний, а повесть «Кузнец из Большого Вуттона» не значительнее «Листа кисти Ниггля». Кроме того, повторюсь, «Сильмариллион» был в основном написан уже к 1937 году. О его существовании было известно, и читатели ждали его с нетерпением. Почему же Толкин никак не мог закончить этот цикл легенд о Первой Эпохе [360] ?
359
Сборник RGEO ( The Road goes ever on and on,или «Бежит дорога вдаль и вдаль») был впервые опубликован в 1968 г. В нем опубликованы ноты к песням композитора Дональда Сванна на стихи Толкина.
360
Толкин доводит свое повествование до конца Третьей Эпохи, немного заглядывая в Четвертую. Повествование о Первой Эпохе Толкин начинает с креационного мифа (Создание мира Единым, которого эльфы у Толкина называют Эру, или Илуватар) и кончает поражением противодействующего добру мятежного Вала/ра/ Мелкора–Моргота. Этот рассказ охватывает основные вехи истории эльфов и первых людей в их борьбе против Мелкора.
Хэмфри Карпентер (285) полагает, что все дело было в характере Толкина. Карпентер отмечает, что на склоне жизни Толкин страдал «неизлечимой непоследовательностью: он то и дело разрывал им же сотканные нити, что препятствовало созданию чего–либо законченного и все больше огорчало его самого». Причины этому отчасти были внешние — потеря друзей, постоянный наплыв посетителей, — но отчасти и внутренние: Толкин «не мог заставить себя работать регулярно» (этот недостаток он замечал в себе со времен «Листа кисти Ниггля»). Поэтому, с точки зрения Карпентера, выход в свет «Сильмариллиона» откладывался в основном из–за того, что автор тянул, слишком много возился с несущественными деталями, решал кроссворды, раскладывал пасьянсы, тратил время на тщательное вырисовывание геральдических узоров и ответы читателям… К тому же все это происходило, конечно, на фоне общего возрастного упадка энергии… (286) Это картина убедительная и, без сомнения, часть истины отражает. Однако мы вовсе не обязаны думать, будто Толкин относился к делу спустя рукава. Скорее, наоборот: налицо плоды постоянного, но ложно направленного интеллектуального усилия. Совестливые люди, которые должны сделать что–то превосходящее их силы, от неуверенности сплошь и рядом обращаются к решению более легких задач (например, отвечают на письма, составляют план работ, рационализируют рабочее место). Похоже, что–то вроде этого происходило и с Толкином Допустим, он действительно зря терял время на выстраивание этимологий и любезные ответы незнакомцам; однако можно все повернуть по–другому и предположить, что эти дела занимали его только потому, что он чувствовал себя загнанным в тупик. У него была чисто литературнаяпричина не заканчивать «Сильмариллион», и это явствует не только из самого «Сильмариллиона», но почти изо всей профессиональной карьеры Толкина.
285
XК. С 239–241.
286
П. С. 228.
Возвратимся к лекции «Беовульф: чудовища и критики». Из нее явствует, что Толкин больше всего ценил литературные приемы, с помощью которых создается «впечатление глубины… эффект древности… иллюзия исторической истинности и перспективы»; эту «глубину» он находил в «Беовульфе», «Энеиде» и даже, смягчившись ради такого случая, в шекспировском «Макбете», а также в «Сэре Орфео» и волшебных сказках братьев Гримм. Все эти произведения создают у читателя впечатление, что автор знает больше, чем говорит, что за непосредственно излагаемой им историей кроется связный, убедительный, глубоко захватывающий мир, о котором автору просто недосуг поведать подробнее. Разумеется, как неустанно повторял Толкин, это чувство в основном иллюзорно, более того — это провокация, на которую мудрый поддаваться не должен. Автор «Беовульфа» знал немало «героических поэм» и, ссылаясь на них, сумел заставить их звучать очень к месту, однако если бы мы располагали их текстами, вполне могло бы оказаться, что своей привлекательностью они обязаны исключительно автору «Беовульфа», а сами по себе интереса не представляют. «Увы утраченному преданию, забытым анналам и древним поим, которые были известны Вергилию и которых он использовал только для того, чтобы создать нечто новое!» — писал Толкин, и писал вполне серьезно. Но он исходил при атом из того, что никто не ставит под сомнение преимущество «нового», по сравнению с «утраченным».
Очевидно, и даже слишком очевидно, что все это применимо и к творчеству Толкина (начиная с публикации «Властелина Колец»). За «Властелином Кольца», как и за «Беовульфом», ощущается некий глубинный план. В обоих произведениях это ощущение создается благодаря включенным в текст песням и лирическим отступлениям — это и Арагорнова песня о Тинувиэли, и размышления Сама Гэмги о силшарилах [361] и Железной Короне [362] , и рассказ Элронда о Кэлебримборе [363] , и многое другое. Однако вырвать эти отрывки из общего контекста, дать им право на отдельное существование и при этом ожидать, что они сохранят очарование, которое приобретали на фоне более обширного целого, было бы ужасной ошибкой, и Толкин чувствовал это острее кого бы то ни было. В много проясняющем письме от 20 сентября 1963 года он пишет:
361
Сильмарилы — драгоценные камни, сотворенные эльфом–Нолдо/ром/ Феанором в Амане (Валиноре) («Сильмариллион»). В камни была заключена частица света Двух Деревьев, которые освещали мир Арды до появления Солнца и Луны (а Солнце и Луна — лишь плоды с этих деревьев). Эти камни послужили причиной множества трагедий, из–за них произошло «грехопадение» эльфов, и часть эльфов ушла из Амана, где обитали Валар/ы/, в Средьземелье. В конце концов все симмарилыбыли утрачены, и только один из них остался доступен взору — им был украшен челн Эарендила, Утренней Звезды. Сэм вспоминает о них и о Железной Короне на привале перед входом в логово паучихи Шелоб.
362
Железную Корону носил на голове Моргот, Владыка Тьмы, во времена задолго до событий, описанных во «Властелине Колец». В эту Корону он вставил украденный им сильмарил,и из этой Короны добыл его Берен (см. далее).
363
Кэлебримбор — эльф, величайший мастер, который, поддавшись на обман Князя Тьмы — Саурона, вложил свое умение в изготовление Колец Власти, послуживших источником всех несчастий в Средьземелье Третьей Эпохи, времени, о котором повествуется во «Властелине Колец».
«Я в сомнениях по поводу этого предприятия (по–видимому, речь идет о том, дописывать «Сильмариллион» или нет. — Т. Ш).По моему убеждению, достоинство «Властелина Колец» прежде всего в том, что за разворачивающимся на переднем плане действием угадываются контуры чего–то большего: так смотрим мы на далекий остров или башни далекого города, тонущие в солнечной дымке. Отправиться туда самому — значит разрушить волшебство, если только при этом вдали не появятся новые, недостижимые красоты» (287) .
287
П. С. 333.
«Отправиться туда самому — значит разрушить волшебство». Что касается «новых, недостижимых красот», то проблема здесь, как, должно быть, много раз думал Толкин, в том, что во «Властелине Колец» Средьземелье изображено уже старым, с тяжелым грузом истории за плечами. Но «Сильмариллион», в своей наиболее полной форме, должен был начинаться с самого начала [364] . Как же возможно создать эффект «глубины», если нельзя обернуться назад?
Проблема не была абсолютно неразрешимой: в конце концов, Мильтону удалось поместить свой«эпос» очень близко от начала времен (в «Потерянном рае»). Можно, наверное, допустить и то решение, на которое в конце концов пошел Толкин: по своему филологическому обычаю, он решил представить Первую Эпоху «как комплекс различных текстов, связанных общим комментарием» (288) , причем сами тексты были бы предположительно написаны в разное время, людьми, которые оглядываются на дошедшие до них сквозь века бесчисленные слухи, о правдивости или ложности которых они могут судить только отчасти. Таким образом, «Сильмариллион» мог бы, например, в итоге выглядеть примерно как «Сага о короле Хейдреке Мудром», которая была записана в довольно позднее время, но включила в себя очень сильные стихотворные фрагменты, принадлежащие более раннему времени и некогда входившие в утраченные ныне древние поэмы. В этом варианте любые «редакторские примечания» только усилили бы эффект древности и «темноты смысла» (в конце концов Толкин использовал этот прием в «Приключениях Тома Бомбадила», хотя и с гораздо меньшим размахом). Однако намеченный путь так никогда и не был пройден до конца, а если бы и был, остается только гадать: многие ли читатели восприняли бы конечный результат именно так, как хотелось бы автору? Если бы «Сильмариллион» был в итоге представлен именно в виде «комплекса текстов», он мог бы превратиться просто в забаву для ученых. Без сомнения, лучше, что он таков, каков есть — законченное, связное целое» (289) . Но «Властелин Колец» создал для своего автора, помимо вопроса о «глубине», и другие проблемы. Они повлияли на «Сильмариллион», но еще более сильно проявились в «Неоконченных Сказаниях».
364
То есть с Сотворения мира, см. прим. [3] выше. Это начало вводит в мир Толкина некоторую неопределенность. С одной стороны, Толкин не исключает того, что Эа — это наша Вселенная, а Арда — земля («Сильмариллион»), и, стало быть, речь идет о нашем мире. Тогда и сотворение этого мира — то же самое Сотворение, что описано в Библии, поскольку Толкин ни в коем случае не собирался предлагать альтернативный вариант. С другой стороны, от библейского рассказа толкиновский вариант отличается. Если же предположить, что отличия вызваны тем, что таково–де эльфийское предание, а легенды эльфов отличаются от человеческих, то почему это предание так ровно переходит в историю, с участием тех же бессмертных персонажей? Этот вопрос остается непроясненным, но, возможно, Толкин просто не успел его прояснить.
288
НС. С. 1.
289
НС. С. 1.
Одной из этих проблем было искушение максимально все объяснить и истолковать. В «Письмах» (290) Толкин вспоминает о причудливой истории писателя по имени Шотхауз [365] . Ему случилось написать странную, чудаковатую, ставшую предметом многих споров книгу под названием «Джон Инглзант». Постепенно эта книга завоевала внимание читателей и стала бестселлером, «предметом общественного обсуждения на всех уровнях, от премьер–министра до самых низов». Однако успех совершенно сокрушил самого автора, который начал одеваться в странные одежды, принял странные верования и «никогда ничего больше не написал, но потратил все оставшееся ему время, пытаясь объяснить, что он хотел и чего не хотел сказать своей книгой «Джон Инглзант». Я всегда воспринимал его судьбу как некое меланхолическое предупреждение», — писал Толкин в 1964 году. Значит, он видел опасность! Но это еще не отменяло ее.
290
П. С. 348.
365
Джозеф Генри Шотхауз (1834–1903) — английский писатель, сыгравший на самом деле в творчестве Толкина немаловажную роль. Реплику Шиппи в его адрес никак нельзя назвать справедливой. Роман Шотхауза «Джон Инглзант» был действительно встречен с энтузиазмом и получил высокую оценку лучших людей того времени. Никто не сомневался, что этот труд войдет в число нетленных сокровищ английской литературы. «Джон Инглзант» увидел свет в 1880 г., долгое время был супербестселлером и переиздавался каждый год вплоть до последнего издания в 1930 г. То, что позже имя автора было практически забыто, объясняется не художественными недостатками, а характером новейшего времени, для которого основная тема романа — становление личности и духовный путь «христианина–джентльмена» XVII века — уже не представляла особого интереса. Старомодный, обстоятельный «Джон Инглзант» с его метафизической проблематикой оказался обречен на забвение в пыли букинистических лавок. После «Джона Инглзанта» Шотхауз написал, между прочим, еще несколько фундаментальных произведений и ряд эссе, которые были приняты интеллектуальной элитой его времени с неменьшим энтузиазмом. Утверждение, будто Шотхауз якобы пал жертвой своего успеха, начал чудачить и ничего более не написал, совершенно не соответствует действительности. По крайней мере, нам не удалось отыскать источников, где утверждалось бы, что Шотхауз, по выходе в свет «Джона Инглзанта», «принял странные верования», стал как–то особенно одеваться и посвятил остаток жизни толкованию собственного романа. Судя по доступным материалам, он до конца жизни оставался скромным затворником, на что его обрекали не только характер, но и слабое здоровье, хотя его литературная деятельность снискала ему множество друзей и поклонников в образованных слоях общества, и он постоянно вел переписку с некоторыми из них, касавшуюся, разумеется, всего на свете, в том числе и «Инглзанта». В чем же причина такого странного отношения Толкина, а за ним и Шиппи, к достойнейшему Шотхаузу? Почему в письме к Кристоферу Бретертону от 16 июля 1964 г. (291)Толкин, вспоминая о том, как мальчиком жил в Бирмингеме, пишет о Шотхаузе буквально следующее:
«Одно время я жил на довольно заброшенной улице… эта улица переходила в другую, еще более заброшенную, под названием Бофорт–роуд. Я упоминаю о ней только потому, что на этой улице стоял дом, где в более счастливые времена проживал господин Шотхауз, промышленник, производивший какую–то кислоту и связанный, если не ошибаюсь, с квакерами. Будучи не более чем любителем (как и я), он, не имевший никакого положения в литературном мире, внезапно произвел на свет толстую книжку, странную, увлекательную и спорную — по крайней мере, таковой она казалась в то время, в наши–то дни мало кто находит ее читабельной. Книга постепенно приобретала известность и, наконец, сделалась бестселлером и предметом обсуждения во всех читающих кругах — от окружения премьер–министра до самых низов. Книга называлась «Джон Инглзант». Господин же Шотхауз начал в результате всего этого чудачить и выбился из ряда истинных бирмингемцев (если не сказать — вообще перестал быть похож на англичанина). Кажется, он вообразил себя перевоплощением какого–то деятеля итальянского Ренессанса и одеваться начал соответственно. Равно и его религиозные взгляды приняли католический оттенок, хотя до окончательного погружения в романский лунатизм дело все–таки не дошло. Кажется, он никогда более ничего не написал и потратил остаток дней на попытки объяснить, что он имел и чего не имел в виду, когда писал «Джона Инглзанта». (Какая судьба постигла производство кислоты, мне неизвестно.) Я всегда воспринимал его судьбу как некое меланхолическое предупреждение и все еще пытаюсь и о колбах своих не забывать, и писать новые вещи. Вынужден признаться, что, как Вы и сами видите, мудрость мне периодически изменяет. Однако я сохраняю трезвость мысли (о чем свидетельствует рассказанная мной история о Шотхаузе) и не полагаюсь на ветреную публику»?
Увы, приходится предположить, что в этом случае, как и во многих других, Толкин намеренно вводит своего адресата и будущих исследователей в заблуждение. Слишком многое указывает на то, что на самом деле Шотхауз сыграл в жизни Толкина немаловажную роль (существуют литературоведческие исследования на эту тему). Он родился и жил в Бирмингеме (городе, где Толкин провел школьные годы), сочувствовал католицизму, хотя до перехода в католическое вероисповедание дело у него так и не дошло (о Толкине, если использовать его собственные слова из письма, пришлось бы сказать, что уж он–то сам по уши погряз в «романском лунатизме», хотя под этим словосочетанием Толкин, по–видимому, имел в виду еще и романскую культуру в целом, которой Шотхауз очень увлекался, как раз в отличие от недолюбливавшего ее Толкина), оставил ради литературы свою профессиональную деятельность, и к тому же эхо некоторых сцен из «Инглзанта» отчетливо слышится во «Властелине Колец», подчас в ключевых сценах (например, во встрече Фродо, Сэма и Голлума на Горе Судьбы, по пути к Саммат Наур!). При этом духовное родство Толкина и Шотхауза несомненно.
Таким образом, слова Шиппи служат здесь плохим ориентиром.
Взять, например, символику воды. Наверное, во всем «Властелине Колец» нет более впечатляющей и многозначительной сцены, чем та, где Сэм и Фродо, находящиеся в Мордоре и только что заметившие, что ветер меняется и тьма вынуждена отступить, находят среди скал словно появившийся в ответ на их молитву маленький ручеек — «осужденный злым роком» и «бесполезный» с виду, но в тот момент представший путникам как весточка из внешнего мира, из–за пределов Тени. В «Сильмариллионе» нам сообщается, что вода находится в ведении Вала/ра/ Ульмо и что от воды (будь то море или река) часто приходит помощь. Под этим углом зрения случай с ручейком перестает казаться случаем и может трактоваться скорее как подлинная весть извне. Если бы в итоге читатель осознал эту сцену именно в таком ключе, то, конечно же, идея сверхъестественной помощи сильно обесценила бы впечатляющее мужество Сэма и Фродо. А заодно пострадала бы и важная для читателя мораль, а именно: в подобных обстоятельствах следует вести себя именно так, как вели себя Сэм и Фродо. Никто из нас не может рассчитывать на помощь от Вала/ра/, и тем не менее, в какой бы Мордор нас ни занесло, наш долг — идти своим путем Тем не менее ко времени окончания работы над «Властелином Колец» Толкин уже начинал подумывать — дескать, хорошо бы все–таки по возможности объяснить все недообъясненное. Например, властелин воды, Вала/р/ Ульмо, вдохновил героя Tyopа на подвиг именно через посредство «журчливого ручейка» [366] ; эта сцена встречается и в «Сильмариллионе», и в «Повести о явлении Туора в Гондолин» [367] , написанной около 1931 года и включенной в «Неоконченные сказания». Ясно, что идея воды как носителя святости, как верного убежища против Черного Властелина начинала импонировать Толкину все больше и больше. Соответственно, в отрывке «Охота за Кольцом», своего рода коде к «Властелину Колец», написанной около 1935 года, он сообщает, что все Назгулы, за исключением их предводителя, «боялись воды и, за исключением случаев острой необходимости, неохотно входили в нее и неохотно пересекали реки — разве что всухую, по мосту» (293) . Как же они тогда пересекли Дикоземье и добрались до Заселья [368] ? Кристофер Толкин замечает, что его отец отдавал себе отчет в трудностях, возникавших в связи с «последовательным проведением в жизнь «той идеи». Кроме того, такой поворот темы слишком выпячивал роль Валар/ов/, а это могло выбить фундамент из–под в высшей степени убедительного образа — хоббичьего одиночества в большом мире, а нас заставило бы усомниться в том, что в сложных ситуациях хоббиты действительно теряются и не знают, как им поступать.
366
«Повесть о явлении Туора в Гондолин» переведена на русский язык под названием «Явление Туора в Гондолин». Ср:
«— Покину землю пресекшегося рода моего, — вскричал Туор, — и пойду навстречу участи моей! Но куда обратить мне путь мой? Ибо не знаю, где Врата Нолдоров.
Сказал так, и взял в руки арфу… запел он бодрящую сердце песню… и вскипел у ног его омут, переполнился водами, перелился через край, и журчливый ручей поспешил вниз по склону холма. Понял Туор, что это — знак, встал и последовал за ручьем» (292).
367
Датировка различных фрагментов НС здесь и далее приводится в согласии в примечаниями Кристофера Толкина (НС, с. 4–13) — Т. Ш.
293
НС С 343.
368
По дороге в Заселье Всадники должны были пересечь реку Великий Андуин, а кроме того — реки Хойру и Бегущую, а под конец еще и Брендивин. Мосты в их распоряжении при этом были только дважды.
Возможно, Толкин был прав, приняв решение внести некоторую ясность в дебри своей «мифологии» и поставить точки над «и» в этом конкретном вопросе [369] . Но ради этого однозначно пришлось бы изменить прежней неизбывной увлеченности темой героизма и хоббичьего нравственного мужества.
На с. 274, выше, уже отмечалось, что в мелочах Толкин, бывало, шел на поводу у своего природного мягкосердечия. Ближе к концу работы над «Властелином Колец» это искушение все усиливалось. Например, в «Возвращении Короля» Толкин, вопреки всякому правдоподобию, спасает пони Билла от неминуемой смерти на кишащей волками равнине [370] . В неопубликованном «Эпилоге» к «Властелину Колец» [371] мы узнаем, что конь Скадуфакс спасся тоже. Его взяли на последний корабль, отплывший из Гаваней в Аман, и все только лишь потому, что Гэндальф, видите ли, не мог вынести разлуки с ним. Эта нота была бы провальной по отношению к общему тону книги — все–таки автор пожертвовал даже Лориэном! [372] — и Толкин, написав эпилог, мудро решил не включать его в основной текст. Зато во втором издании «Властелина Колец» вычеркнуто одно место, где находящийся в сложном положении Арагорн проявляет незначительную, но, между прочим, вполне оправданную суровость. Но впоследствии даже эта, в сущности, мелочь показалась Толкину диссонансом [373] . А вот это уже не мелочь: в позднем повествовании под названием «Катастрофа после Битвы на поле Сабельников» (294) Толкин несколько переосмысляет образ Исилдура. Во «Властелине Колец» Исилдуру достаточно только раз употребить слово «сокровище» — и мы уже вправе предположить, что он впал в «наркотическую зависимость» от Кольца и смерть стала для него в некотором роде милосердным избавлением. Однако в более позднем тексте Толкин сообщает, что Исилдур пользовался Кольцом с болью и неохотно, подбирая множество оправданий и непрестанно раскаиваясь. Получается, Кольцо все–таки не нашло у него в душе ответа на свой призыв! Однако это опять противоречит главной мысли «Властелина Колец», а именно, что вверять Кольцо нельзя никому, даже Хранителям Трех Эльфийских Колец. Несомненно, Толкин должен былвидеть это противоречие. Если бы ему все же пришлось публиковать полный текст «Сильмариллиома», он наверняка нашел бы какой–нибудь выход Но, так или иначе, со временем ему становилось все тяжелее изобличать «зло», скрывающееся в глубинах «добра». Это, конечно, говорит о нем как об очень добром человеке, но на одной доброте хорошей прозы не сделаешь.
369
Такого мнения придерживается, например, Роберт Фостер в своем The Complete Guide to Middle–Earth(London: George Allen&Unwin, 2nd ed., 1978), который, во введении в свою работу, утверждает, что человеческие конфликты «Властелина Колец» берут силу от конфликтов большего масштаба, описанных в «Сильмариллионе» — Т. Ш.
370
Билл — пони, которого хоббиты приобрели в Бри после того, как Черные Всадники спугнули их собственных. Пони был приобретен у жестокого хозяина, был обласкан Сэмом и сопровождал Содружество Кольца на первой стадии похода, до спуска в подземелья Мории, когда пони пришлось оставить на поверхности земли. Герои были уверены, что пони ждет верная смерть, поскольку в округе рыскали волки. Однако в конце книги выяснилось, что пони благополучно добрался до безопасного убежища.
371
Этот «Эпилог» содержится в рукописной версии «Властелина Колец», которая хранится в Маркеттском университете. К настоящему времени он опубликован в «Сауроне Побежденном», с. 114–135. В этом отрывке Сэм Гэмги отвечает на расспросы своих детей и получает от Арагорна приглашение встретиться с ним на мосту через Брендивин. — Т. Ш.
372
С уничтожением Единого Кольца эльфийский заповедный край Лориэн, сохранявшийся в неприкосновенности благодаря силе эльфийского Кольца, которое носила Владычица Лориэна Галадриэль, неизбежно должен был лишиться волшебной защиты и слиться с окружающим миром.
373
В первом варианте главы «Серая Дружина» («Властелин Колец», кн. III) Гимли, узнав, что Арагорн посмотрел в палантир,позволяет себе выразить удивление. «Ты забываешь, с кем говоришь, — сказал Арагорн сурово, и глаза его сверкнули. — Не боишься ли ты, что теперь я скажу: вот непокорный, мятежный гном, которого я с удовольствием поменял бы на услужливого орка?» В последнем издании эта последняя саркастическая ремарка была удалена. — Т. Ш.
294
НС. С. 271–287.
Возможно, в конце концов дело решило растущее желание свести все концы воедино. Средьземелье «Хоббита» и «Властелина Колец» полно хаотических, полузамечаемых, независимых жизней: лес имеет уши, ветер завывает на разные голоса, всюду таятся вражьи силы, более древние, чем Саурон, и с ним не связанные Существует письмо от 1955 года, из которого видно, что Толкин был готов, скорее, посмеяться над тем, кто предположил бы, что Старуха Ива и Навьи — агенты Черного Властелина: «Неужели людям трудно представить существ, которые были бы враждебны людям и хоббитам и охотились бы на них, не будучи при атом непременно в союзе с дьяволом?» (295) Однако в написанном практически тогда же тексте под названием «Охота за Кольцом» разрабатывается именно эта идея. Оказывается, прежде, нежели Фродо пустился в путь, главный Назгул провел некоторое время на Курганах, «и Навьи пробудились, и все, что было в округе темного, враждебного эльфам и людям, злобно насторожилось — как в Старом Лесу, так и в Курганах» (296) .
295
П. С 278.
296
НС. С. 348.