Ужасающая старушка по фамилии Снобизм! Да, да, она все та же, будьте покойны, мисс С-т, все та же с ее пепельным лицом, большими круглыми очками, белым маскарадом вдовицы и огромным красным маком в области живота, разжиревшего от пристрастия к мясу, о котором уже задумался червь…
Столь обычна слепая вера этих дам на любом из новых карнавалов, будь то религиозная секта, одно из направлений искусства или армия спасения чего-то!.. В стороне от меня, в одиночестве медово-синей залы, три дамы (которые могли бы быть тремя грациями кисти Гольбейна {27}, его последнего периода) курят, отрешившись на время от идеала, застрявшего между их глазками и стеклами очков, и дым, завиваясь ленивыми синими колечками, венчает их капоры, каждый из которых похож на сложный безвкусный торт, где смешались все краски весны, лета, осени и зимы, смазанные беглым вторжением мастихина.
Не знаю, откуда берутся, где умирают эти птицы. Их столько, — подобных этим совам!..
— Точно, маленький белый домик, да, да, я слышала о нем, — и она порывается объяснить мне, где он находится, но ее взносившаяся память тут же сбивается с верного пути. Никто не знает, где этот дом. И мы отправляемся туда, куда нас ведут полудогадки, и каждый раз его не находим. Может быть, это — бабочка?..
И все же он существует где-то в Нью-Йорке, похожий на беглое воспоминание о звезде или жасмине, о которых мы говорим, что видели их на кусте жасмина или на дожизненном небе — в детстве, в обмороке, во сне или в пору выздоровления…
И все же я встретился с ним, видел его на одной из улиц: залитый лунным светом фасадик из белых досок с белоснежным вьюнком на закрытой калитке, а за ней — мертвенные, покрытые нетронутым снегом три ступеньки, похожие на три белоснежные подушки, которые некогда вели в этот дом…
Нью-Йорк
Антонио Мачадо
СТИХОТВОРЕНИЯ
Из книги
«ОДИНОЧЕСТВА, ГАЛЕРЕИ И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ» (1899–1907)
Сидим в семейной полутемной зале,и снова среди нас любимый брат, —в ребячьих снах его мы провожалив далекий край немало лет назад.Сегодня у него седые пряди,и серебрится на свету висок,и беспокойный холодок во взгляденам говорит, что он душой далек.Роняет листья на осенний ветерпечальный старый парк, и в тишинесквозь стекла влажные сочится вечер,сгущается в зеркальной глубине.И словно озарилось кротким светомего лицо. Быть может, вечер смогобиды опыта смягчить приветом?Иль это отсвет будущих тревог?О юности ль загубленной взгрустнулось?Мертва — волчица бедная! — давно…Боится ль, что непрожитая юностьвернется с песней под его окно?Для солнца ль новых стран улыбка эта,и видит он края знакомых снов,свой парус — полный ветра, полный света, —движенье судна в пении валов?Но он увидел силуэты сосен,и эвкалипта желтые листы,и кустик розы, что для новых весенвыпестывает белые цветы.И боль его, тоскуя и не веря,слезой блеснула на какой-то миг,и мужества святое лицемерьеложится бледностью на строгий лик.Трагический портрет еще светлеет.Болтаем ни о чем. Часы стучат.И скука очага печально тлеет.Все громче тиканье. И все молчат.
* * *
«Я прошел немало тропинок…»
Перевод М. Квятковской
Я прошел немало тропиноки немало дорог измерил.По каким морям я не плавал,на какой не ступал я берег!Везде на Земле я виделкараваны тоски и смятенья,высокомерные в скорби,опьяненные черной тенью.Видел я осторожных педантов;они смотрят, молчат и верят,что отмечены мудростью, ибо —не пьют в придорожных тавернах.Эти злые людишки землю,проходя, заражают скверной.И везде на земле я виделлюдей, проходящих с песней;если им везет — веселятся,засевая надел свой тесный.Они вас не спросят — Где мы? —Они бредут наудачу,они по любым дорогамтрясутся на старых клячах.По праздникам не суетятся,не спеша за дела берутся.Есть вино — они пьют с охотой,нет вина — водой обойдутся.Эти люди — добрые люди —свой путь в трудах и невзгодахпроходят с надеждой, покудане лягут на вечный отдых.
* * *
«Площадь. Темную листву раздвинув…»
Перевод М. Самаева
Площадь. Темную листву раздвинув,тяжелеют ядра апельсинов.Взапуски из школы выбегаетмалышей ватага озорная,буйным кличем голосов зеленыхполусонный воздух наполняя.Радость детства в тихих закоулкахзапустелых древних захолустий,где порою встретим ненарокомтень былого — и проводим с грустью…
Воспоминание детства
Перевод Ю. Петрова
Холодный декабрьский ветери неуют заоконный.Пасмурный вечер. Детиучатся. Дождь монотонный.Класс. На картине — Каинпрочь убегает; тут жеАвель убитый; каменьв кровавой, карминной луже.Звук колокольчика медный.Книгу рукой усталой,иссохший, в одежде бедной,держит учитель старый.Школьники тянут вместеприлежно и голосисто:— Два раза по сто — двести.— Три раза по сто — триста…Холодный декабрьский ветери неуют заоконный.Пасмурный вечер. Детиучатся. Дождь монотонный.
* * *
«Был погожий вечер, грустный вечер лета…»
Перевод Б. Дубина
Был погожий вечер, грустный вечер лета.Жухлыми плетями с каменного валависла повилика. В отдаленье где-тоструйка напевала.Повернулся ключ мой в скважине замковойпростонали петли заржавелой двери,что с глухим ударом затворилась снова,запечатав мертвый сумрак повечерья.Тихо и безлюдно было за оградой.Лишь вода звенела и, маня руладой,выводила к плитам, где струя фонтана,падая на мрамор, пела неустанно.— Позабытый сон твой с песенкою этойвспоминаешь? — пела струйка ледяная. —Был дремотный вечер дремлющего лета.— Нет, не вспоминаю, —отвечал воде я, —позабыт он вместе с песнею твоею…— Был такой же вечер, и струя фонтанападала на мрамор так же неустанно.В той же, что сегодня, буксовой куртинепесенка звенела, что звенит и ныне.Разве ты не помнишь? Тяжелели веткиот поспевших яблок огненной расцветки,как сегодня… Разве ты не помнишь это?Был такой же вечер дремлющего лета.— И отрадна песня, что немолчно льется,а не знаю снов я, о каких поется.Знаю, что и раньше яблоки алелив безмятежных водах твоего потока;что давно печали в сердце отболели,миновали снами той поры далекой;что любовь и прежде мороком извечнымповторялась в этом зеркальце беспечном, —старое преданье лучше расскажи ты,расскажи о счастье, что давно забыто.— О забытом счастье не проси преданий:ничего не знаю, кроме грусти давней.Был погожий вечер дремлющего лета…Горько ты склонялся над водою этой;и, делясь тоскою, припадал ты к струямв тот погожий вечер горьким поцелуем.Припадал ты к струям, жаждою пылая,и осталась прежней жажда та былая.— Так прощай навеки! Неустанным звономлейся по безлюдью в этом парке сонном —и прощай навеки: песня твоя нынееще горше, струйка, чем мое унынье.Повернулся ключ мой в скважине замковой;простонали петли заржавелой двери,что с глухим ударом затворилась снова,запечатав мертвый сумрак повечерья.
* * *
«Я слышу напевы…»
Перевод О. Савича
Я слышу напевыстарых-старых песен,поют их дети,играя вместеи вместе изливаясвоих сердец мечтанья,как изливают водукаменные фонтаны:всегда на тех же нотахсо смехом и слезами,но смех тот невесел,а слезы льются самибез горечи и боли, —и с ними льются чиннолюбовные печалилегенд старинных.В детском рассказео печали страстнойистория туманна,но горе ясно;и так же ясновода ведет сказаньео старой любви, которойудел — молчанье.На площади старойв тени играя,пели дети хором…Струя крутаякаменного фонтаналилась не смолкая.Дети пели хоромнаивную сказкуо чем-то, что проходити не придя погаснет:история туманна,но горе ясно.И этому рассказуфонтан спокойно вторилисторию отбросив,рассказывал о горе.
Аист глядит с колокольни, обозревая округу.Вкруг развалившейся башни с криками, как с перепугу,носятся ласточки. Вихри, лютые бури, метели,словно дыхание ада, с белой зимой пролетели.Утро. И слабое, низкоесолнце с трудом прогревает скудную землю сорийскую.Зелень косматых сосенокзаголубела, вздохнула.Вся удивленье, спросонокробко весна проглянулаиз тополей. Под обрывом, меж берегов, на привольедремлет Дуэро. Есть что-то детское в радости поля.Среди травы голубеет, в утреннем мареве нежась,новорожденный цветок. О первое данная свежестьтайной поры обновленья!Тополи белых дорог, тополи белых селений,снежной горы полыханиесредь голубого огня.Солнце безбрежного ясного дня…Как хороша ты, Испания!
* * *
«На вымершую площадь…»
Перевод Б. Дубина
На вымершую площадьведут проулки по глухим кварталам.Наискосок — церковкачернеет облупившимся порталом;с другого края — пальмыи кипарисы над стеной белёной;и, замыкая площадь, —твой дом, а за решеткою оконной —твое лицо, так счастливо и мирносквозящее, за сумерками тая…Не постучу. Я тороплюсь сегодня,но не к тебе. Приходит молодаявесна, белея платьемнад площадью, что гаснет, цепенея, —идет зажечь пурпуровыерозы в твоем саду… Я тороплюсь за нею…
* * *
«Иду, размышляя, по росным…»
Перевод О. Чухонцева
Иду, размышляя, по роснымлугам, по тропе луговой.Дубы пропыленные, соснызеленые над годовой.Куда убегает тропинка?Не знаю. Она далека.Ложится вечерняя дымка,и падает песня в луга.Ах, в сердце заноза застряла.Однажды я вырвал ееи чувствую — сердца не стало.Кто скажет, где сердце мое?И дума моя безответна,и в тишь отдаются шаги,и слышно в тиши, как от ветразвенят тополя у реки.И песня моя безутешна,а вечер темней и темней,и за темнотою кромешнойне видно тропинки моей.Заноза моя золотая,как счастлив я был бы опять,горючие слезы глотая,забытую боль ощущать!