Чтение онлайн

Обитатели прибрежных улиц — мокродольские: рыбаки, батраки, плотники, сапожники — усладовская горькая мастеровщина — также по старинке держатся левой стороны, подальше от крыльца Совета. Но здесь за последние годы произошли большие перемены. Беднота, пока идет собрание, уже не теснится на голом месте, качаемая ветром. Как раз слева от Совета поставлена зеленая ограда, за которой схоронен матрос Рыкунов. И если устанут ноги, можно облокотиться, прислониться. Да и вообще, когда стоишь возле какой-то, хотя и маленькой опоры, чувствуешь себя вроде бы прочнее, больше на своем месте. Говорить стали у ограды громче, смотреть смелее. И уже пропало желание переходить к чану, хотя там теперь принимают охотно. Совсем другое стало замечаться: нет-нет да и заскочит сюда с правой стороны румяный с мороза дядя в новой шубе красной дубки, похлопает рукавицами, постучит валенок о валенок: «Нет ли прикурить, братцы?» Ему ответят: «Что у вас там, огня не стало?» Но прикурить все же дадут. И год от года не растет, а уменьшается правая сторона. Однако еще сильна. Тем сильна, что хоть и стоит иной человек у ограды, но взглядом тянется к чану: что там делается, — какой рукой знак подадут, каким глазом подмигнут?

Кузнец Порохин то и дело толкает локтем рыбака Евграфа Пилясова, гудит в самое ухо:

— Гляди-ко, редеют они там. Скоро, пожалуй, всем народом завладеем чаном.

Жиденький Евграф пошатывается от этих толчков, осуждающе отвечает:

— И силища же у тебя!.. Гремишь в своей кузнице молотком, а соображения не копишь. Зачем нам — к чану? У ограды народу место. Здесь теперь самая честь.

Заложив руки за спину, животом вперед, прохаживается Анка. Она шевелит губами, что-то шепчет про себя. Около нее суетится Ванюшка Чеботарев.

— Женщин мало идет. Процентов шестнадцать или шестнадцать с половиной…

Анка с досадой отмахивается:

— Отстань! Иди в Совет, к Семену. Вот опять с мыслей сбил…

Она останавливается, что-то припоминает и снова начинает шевелить губами.

В Совете тихо, тепло. За столом сидит Окулов, озабоченно листает какие-то бумаги; заячий малахай у него съехал набок, прикрыл левый глаз, но председатель не замечает этого, время от времени приказывает писарю:

— Мостовую ведомость подай… Ну-ка прикинь на счетах: шестьдесят восемь да семьдесят шесть — это примерно сколько будет?

Петр Иванович трезв, мрачен. Перед ним — ворох своих бумаг. Не отрываясь от них, он отвечает без запинки:

— А тебе сколько надо? Если сто сорок четыре рубля, то и без счетов скажу.

В полной готовности, опираясь на палку, у порога стоит Федосеич. На нем новенькие холщовые онучи, лапти будто восковые, даже поблескивают. Чапанишко подпоясан мочальной веревкой, тоже новой. Бородка подстрижена, расчесана. Лицо — розовенькое, умытое, живое, хотя сторожу пришлось сегодня бегать больше всех.

У печки, на стуле, — пастух. С виду он спокоен, но курит папироску за папироской, жадно вдыхая дым. Еще не дотлела одна, он прижигает новую; мякоти пальцев у него пожелтели.

Федосеич жалостливо смотрит на него:

— Ты что, цигарки свои заранее навертел?..

Вошел, покручивая тщательно подбритые усики, Василий Успенцев. Дружелюбно поздоровался с пастухом, кивнул Федосеичу, Ванюшке; заглянул через плечо Окулова в бумаги:

— Конспект готовишь?.. Так и составляй, как я советовал: начни с общего культурно-политического роста села, потом переходи к конкретным фактам…

— Тут тебе вопросы начнут задавать, — добавляет от порога Федосеич.

Успенцев смотрит на карманные часы, щелкает крышкой, говорит, ни к кому не обращаясь:

— Ровно девять. Пора бы начинать.

— Дошибаю последний пункт, — отзывается Окулов и наконец догадывается поправить малахай.

Улучив минуту, Ванюшка Чеботарев сообщает Семену:

— Женщин очень мало. Самое многое — семнадцать процентов.

Пастух отбросил окурок, сердито глянул на Федосеича:

— Ты что же это? Разве так наряжают?

Сторож жалобно взмахнул палкой:

— Арканом, что ли, их от печек тянуть? Не постряпались еще…

— Коль скоро — палкой их по спине, — вполголоса ворчит писарь.

Федосеич выбегает, мелко перебирая ногами:

— В дальний конец устремлюсь. Там вдов много.

Следом за ним пастух выходит на крыльцо.

Женщин действительно мало. Они жмутся позади всех особой кучкой. Но и здесь жены зажиточных подаются вправо. Женщины молчаливы и строги. Пастух видит — иные еще сидят у своих дворов на бревнах, крылечках и не подходят. Но вот, во главе с Павлиной, приблизились сразу пять-шесть женщин; глядя на них, от дворов потянулись другие.

Пастух смотрит налево и направо, сравнивает ту и другую сторону, лезет в кисет за табаком.

В дальнем конце показалась целая ватажка бедноты. Впереди маячит длинноногий дядя Хрящ. Пастух веселеет и сбивает на затылок картуз. Хрящ подходит гоголем и еще издали щерится Семену широкой улыбкой. А подойдя к Совету, он вызывающе смотрит на правую сторону и даже подмигивает Филиппу. Тот сердито отворачивается. Потом исподлобья, с тревогой, оценивающе глядит на выросшую сразу левую сторону.

Расталкивая народ, Хрящ лезет напрямки к пастуху.

— Орел туманных гор! — весело кричит он. — Постоим до конца!

Семен ловит на лету его руку обеими руками и молча, горячо жмет.

Хрящ с улыбкой кивает головой на Анку:

— Ходит! Кажись, речь учит.

— Не тронь ее.

И сейчас же Семен опять взглядывает на улицу. Лицо у него делается еще более тревожным. По правой стороне вдоль изб, засунув руки в карманы коричневого бобрикового пиджака, степенно, широко вышагивает Авдей Тулупов. Его сопровождает Корнил Лущилин. Он старается поспеть за Авдеем, забегает то по одну руку, то по другую. А вслед за ними, поотстав, приноравливаясь, идет Елена Степановна; заторопятся мужчины — и она прибавит шагу, помедлит Авдей, выбирая, куда ступить, — она ждет, не обходит его.

Филипп Силаев помахал рукой навстречу Авдею:

— П-подходи, подходи смелее! Ту-тут местечко тепленькое есть.

Тулупов, словно на распутье, приостановился между пожарным чаном и зеленой оградой, глянул по сторонам. Там, у чана, он несколько лет назад отвоевал себе не последнее место. И уж теснятся братья Каплины, готовясь принять Авдея. Еще раз, примериваясь, посмотрел Авдей. Он увидел рядом с Каплиными кооператора Гафарова, передернул широкими плечами и повернул к ограде. За ним последовал Корнил Лущилин.

А Елена Степановна подошла к группе женщин, будто она сама по себе и не сопровождала перед этим мужа.

Ничто не ускользнуло от зорких глаз Гасилина. Он видит, как Тулупов становится у ограды, как беспокойно переступают с ноги на ногу братья Каплины и непонимающе глядят на отца, который тоже обеспокоен, жмется поближе к Филиппу, а тот хмурится, дергает козырек мехового картуза. Семен усмехается: «Чего-то мудрит Авдей Пахомыч, не сразу разберешь. Ладно, дело покажет».

Наконец крадущейся тихой походкой, поминутно снимая телячий малахай и низко раскланиваясь, приближается кривоногий Игнатий Тараканов. Филипп молча указывает ему глазами на левую сторону: «Растет, мол, как бы еще больше не выросла». Тараканов в ответ наклоняет голову: «Верно». Тогда Филипп громко и густо крякнул со своего возвышения. В тот же момент дедушка Никиша и его сыновья закричали враз, страшно вытаращив глаза: