Чтение онлайн

Чеботарев оглядел немногочисленное собрание:

— Все в сборе… — Но тут он вспомнил: — Не позвать ли приезжего товарища? Полезно послушать, как он рассуждает в волостных масштабах. Ты что думаешь, Семен?

Пастух согласился: предложение разумное. Послали к Успенцеву паренька с запиской. Ответ получили отрицательный. Инструктор благодарил за приглашение и извинялся, что не может прийти: чувствует себя нездоровым. Он и в самом деле занедужил, — должно быть, простудился на сельсоветском крыльце в своем легком пиджачке.

— Печально, — сказал Ванюшка. — Он что, лежит?

— Пока сидит, — ответил посыльный. — Около него — фельдшер Федор Николаевич, лекарство капает.

— Тогда — приступим к нашей повестке дня…

Решили сначала рассмотреть вновь дело Яшки. Поводы к пересмотру были уважительные. Обвинения в воровстве, предъявленные Яшке, отпали, как не подтвердившиеся на следствии в милиции. К тому же мотивы исключения Ванюшка тогда так и не удосужился записать. В протоколе прошлого собрания, посланном в волком комсомола, кратко значилось: «Исключить, как чуждый элемент». Теперь Чеботарев заготовил подробную формулировку. В ней говорилось, что Яшка пробрался в ячейку для личной карьеры. С отцом-кулаком связь он так и не порвал и порывать не собирается. С одной из комсомолок поступил бесчестно. Кроме того, пьянствует и хулиганит. Особенно дебоширил на святках. Вместе со своими дружками, такими же кулацкими сынками-гуляками, Яшка остановил проезжую подводу. Завернули седока в его же тулуп, обкрутили, словно куль, вожжами, в загривку лошади привязали кошку и хлестнули кобылу кнутом. Кошка орет, обезумевшая лошадь мчится… Только в соседнем селе задержали подводу и развязали перепуганного возницу.

— Яков Силаев, признаешь эти свои выходки? — обратился Ванюшка.

— Я прошу дать мне строгий выговор и оставить в ячейке, — сказал Яшка. Защищался он вяло, ему, по-видимому, надоела эта возня с комсомолом, затеянная отцом и нужная только отцу.

Слово попросил светлоглазый Сергунька Дерябин.

— А какая будет польза, если оставим? — спрашивал он недоуменно. — У нас — горячая пора: перевыборы. Силаев пришел на собрание? Нет! Промолвил за нас хоть слово? Куда там! Вечером закутается в тулуп и караулит у своего двора, пока кулачье совет держит… Вот так порвал с отцом!

— Хочешь что-нибудь добавить? — повернулся Чеботарев к Анке.

— Добавлю только, что зря время теряем, — устало ответила она.

Собрание единогласно подтвердило исключение Яшки. Ванюшка передал ему тут же составленную выписку из протокола:

— Вот тебе подробная формулировка. Врежь в рамку и повесь на стенку.

Яшка изорвал выписку и бросил Ванюшке в лицо:

— Лапшу свари из нее!

— Тебя вывести или сам уйдешь, оскорбитель?! — гневно крикнул Ванюшка.

Ребята повскакали с мест. Яшка счел разумным поспешить к двери.

— Пусти паршивую овцу в стадо, а потом сам не знаешь, как выгнать, — проворчал Гасилин.

Успокоившись, Ванюшка зачитал заявление Груни Пилясовой. Она писала:

Чеботарев положил перед собою бумажку, разгладил.

— Такое, товарищи, поступило заявление. Лично я этому рад свыше меры. Плохих — прогоняем, хорошие — приходят. Только вот не совсем складно составлено заявление. С одной стороны, оно мне нравится, с другой — не очень… Это хорошо, что родители согласны. Иначе быть не может. Рыбак Пилясов — из борцов. Дочь хочет идти по следам отца… В активные ряды — тоже верно сказала. Значит, она не собирается сидеть молча на собраниях, как некоторые… А в самом начале заявления получилась неувязка: «Желаю работать над своим просвещением…» У нас здесь что, школа?.. Встаньте, Груня Пилясова, перед собранием, когда к вам обращаются. У нас такой порядок.

Груня встала, кинула толстую косу за плечо — она ей мешала, — прямо смотрела на Ванюшку поблескивающими, словно черносливины, глазами, и ни разу не дрогнули у нее длинные ресницы. Сергунька Дерябин даже приподнялся за столом, словно собираясь чем-то помочь девушке.

— Я и думала — школа, — ровно ответила Груня.

— Тогда вам к учительнице Олимпиаде Павловне надо идти, — сказал Ванюшка. — А здесь — политическая организация.

— Я к Олимпиаде Павловне два года ходила. А на третий скарлатиной захворала, пропустила… Там этому не учат…

Вмешался пастух:

— Ну что ты ее, Ванюшка, допрашиваешь? Она же правильно объясняет. Не всякому твоими словами говорить.

— Это верно, — согласился секретарь. — Я теперь понял… Расскажите, Груня Пилясова, вашу автобиографию.

Груня, подумав, произнесла:

— Мне семнадцать лет…

— Семнадцать с половиной! — беспокойно поправил Сергунька.

— Не перебивайте, она сама скажет. Перебивать ты, Дерябин, умеешь, а вот заявление ей как следует не подсказал… Дальше, Груня…

Анка невольно рассмеялась:

— Дальше ей будет восемнадцать, потом девятнадцать… А сейчас что она еще может добавить? Как родных и не родных братишек и сестренок нянчила? Это мы и сами знаем. Дальше она делом расскажет.

— Я работы не боюсь, — ответила Груня.

— Голосуй! — заторопили комсомольцы.

Но Ванюшка встал, опустил руки по швам, откашлялся:

— Подойди, Груня, к столу. Повторяй за мной, что буду говорить.

Она приблизилась к самой лампе. В желтоватом мерцании лучей ее спокойное лицо, обрамленное русыми пышными волосами, казалось еще чище, светлее.

— Только ты реже говори, не части, — попросила Груня.

И Ванюшка начал, — на остроносом лице его сквозь веснушки заметно проступила бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль:

— Клянусь быть верной дочерью боевого комсомола… Клянусь помогать партии во всякой работе… Также клянусь ненавидеть кулаков и всех врагов Советской власти и до конца бороться с ними… Клянусь выполнять дисциплину ячейки…

Как ни старался Ванюшка говорить раздельно, Груня только успевала повторять: «Клянусь… Клянусь… Клянусь…» По мере того как говорил Ванюшка, а Груня повторяла, Гасилин и Анка, а за ними и остальные начали вставать с мест. Так стояли они, словно солдаты перед знаменем, сосредоточенные, погруженные в себя.

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним — Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

— Клятву дают? — шепотом спросил Евграф.

— Это уж положено, — таким же шепотом знающе ответил Самсон.

— И твоего так принимали?

— Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

— Граждане, куда?.. Вы же понимаете — идет собрание ячейки.

— Ничего, — сказал пастух, — теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание с беднотой…

— А сейчас одиннадцатый, — сообщил дядя Хрящ. — Народу под окошком полсела набралось.

— Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

— Задача, граждане, будет такая, — начал он. — Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…