Ледолом
Шрифт:
— Слово! — крикнул было пастух.
Но в эту минуту к крыльцу пробрался Окулов. Он — без шапки, бледен и пьян. Бывший председатель махнул рукой, жалко усмехнулся, обводя сход виноватыми глазами.
— Хватит спорить! Сажусь… Всю правду выложу… Не один сяду. Ели, пили, крали… Прошу у мира прощения…
— Мир простит, да суд накажет! — ответил дядя Хрящ.
— Мир простит, сидеть легче будет! — убежденно сказал Окулов и пошел прочь шатающейся походкой.
Филипп рванул на себе ворот бекеши:
— Д-дурак!
После этого уже никто не упоминал Окулова.
Василий Успенцев склонился к пастуху, проговорил вполголоса:
— Знаете, меня определенно трясет. Вы уж ведите, заканчивайте…
Он, как и вчера, ушел в помещение Совета, лег там на лавку и больше на крыльце не появлялся.
Пастух взял колокольчик и тут же увидел перед собою Чеботарева. Ванюшка часто и взволнованно заговорил:
— Ячейка комсомольцев, всесторонне и полностью обсудив… Но его сейчас же перебил Филипп:
— М-молод, чтобы обсуждать! — Он выдержал паузу и веско продолжал: — С своей ст-тороны, предложу в Совет Авдея Пахомыча Тулупова. Радетельный человек, справедливый. Н-ни той, ни другой стороне потачки не даст…
— Эй, я знаю, куда ты гнешь! — оборвал его Гасилин. — Это верно — Авдей спуску никому не даст, одна беда — сам любит брать…
— Это ты про что? — дрогнувшим голосом спросил Тулупов.
— Сейчас все объясню, — угрожающе сказал Семен. — Сейчас все объясню, и пусть люди рассудят… Ответь нам, Авдей Пахомыч, зачем к тебе заходил с большим узлом Гафаров? Что было в том узле и в какой сундук ты положил его?.. Нам не нужны такие, кто за подачки продается!
Тулупов ровным шагом отошел от ограды, выступил на середину площади, обеими руками снял с головы шапку. Он наклонился в левую и правую стороны, встряхивая курчавыми волосами:
— Спасибо, мир, за честь! Спасибо, что выкликнули!
Потом повернулся к Гасилину:
— Вспыльчив ты, пастух! Да не всяким огнем меня обожжешь… Верно, приходил ко мне Гафаров. И в узле у него была мануфактура. Только не клал я ее в сундук, а выбросил в сени. Не беден Тулупов, чтобы подачки принимать. Вместе с узлом вытолкнул я за дверь и самого Али Хусаиныча…
— Своими ногами мы ушли! — завопил Гафаров.
— Так-то оно так, а все-таки шапку тебе на голову хозяйка моя нахлобучила.
По площади пробежал смешок. Смеялся и Семен, потирая зябнувшие руки. Он сказал Тулупову:
— Прости за обиду, Авдей Пахомыч! С почетом ты гостя вытурил.
Тулупов не ответил ему, снова обратился к сходу:
— Если угоден, готов служить! А теперь слушай ты, Филипп Парфеныч… Не тебе я слуга! И с поклоном не приду, не жди. Нет моего к тебе доверия, не дадим в твою пользу голоса. Верно я сказал, Корнил? Не дадим?
— Ты у нас голова! — отозвался Лущилин.
— А тебе и своей не худо бы пошевелить, — упрекнул Авдей.
Тулупова в Совет проголосовали дружно. После этого Ванюшка Чеботарев продолжил свою прерванную речь:
— Ячейка комсомольцев, полностью обсудив, нашла подходящего представителя от товарищей крестьянок — Анну Климову. Она вполне сознательная и хорошо грамотная…
Сход на минуту затих. Потом раздались отдельные голоса:
— Кто такая эта Климова?
— Сирота. Покойного бакенщика Назара дочка…
— Да не дочка, а внучка…
Слова опять попросил Тараканов. Уже не слезая с чана, он заговорил:
— Я хочу дать фактическую справку. Такого юридического лица, как Анна Климова, в Усладе не существует. Писарь, есть у тебя список граждан?
— Таковая не проживает и в списках логически не числится, — подтвердил Петр Иванович.
— Значит, и выдвигать это призрачное лицо нельзя, — закончил Тараканов.
— Я же обмолвился! — оправдывался Ванюшка. — По дедовой фамилии ее случайно назвал. Так многие зовут Анну Воеводину!..
Но справа заорали:
— Все равно не надо! Гулящая!
— Дегтем мазанная! — заголосили женщины.
— Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!
Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:
— Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…
— Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!
— На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!
И напрасно пастух потрясал колокольчиком: звон тонул в общем шуме.
Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:
— Хочу говорить!..
От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:
— Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!
Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.
— Про нашу женскую жизнь буду говорить…
Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.
— Наташа Каплина! — крикнула она не своим голосом. — Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?
Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.
— Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!
— Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…
На них ястребом налетела тетка Павлина:
— Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! — крикнула она Анке и ответила за Наташу: — Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!
Наташа горько всхлипнула:
— От них только и жди!