Ледолом
Шрифт:
— А ты не молчи! — советует Павлина. — На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…
Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:
— Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала — возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!
— Ее не про нас писали, свободу-то…
— Писали про нас, да прочитать не умеем…
У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:
— Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело — не до вас!
Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.
Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.
— Ого, крючком за живое сердце уцепила! — обрадовался Хрящ. — Теперь за собой потянет!..
Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.
Она продолжала:
— Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом — кричите. Гулящая! Конек — дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? — показала Анка на Филиппа. — Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! — вызывающе кричит она. — Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?
— Сами знаем! Чего не понять…
— Вот и со мной так случилось…
— Морду ему набей. В подоле принеси да на крыльцо положи, пусть кормит!
— И набила бы, да руки пачкать не хочу. И дите не понесу! Дите мытарить не буду, оно неповинное, сама воспитаю. Горем да злобой на бабью проклятую старую жизнь, пополам с молоком, свое дите вспою…
В голосе Анки угрожающе задрожала туго натянутая струна. Вот-вот со звоном лопнет струна и загремит при этом какой-то еще не слыханной в Усладе болью, страшным женским злобным плачем. Женщины затаили дыхание. Даже справа, у чана, притихли. И в этой тишине вдруг зашелестели, начали падать густые, пухлые хлопья снега.
Анка перевела дыхание, отерла тыльной стороной ладони лоб:
— …Он после приходил ко мне, уговаривал меня, даже Филипп Парфеныч самолично был.
— В глаза бы ты ему плюнула!
— Я не плюнула. Я лучше сделала. Я посмеялась над ним и пошла своей дорогой. Понятно? А теперь он дегтем мажет…
— На это они мастера!
— Мажь! — крикнула Анка Филиппу. — Чернее твоей души все равно конек моей избы не будет!
— Бороду ему выдери!
Чуть повернувшись к столу, Анка неразборчиво шепчет:
— Дай, дай!.. Жарко!..
Семен понял, подал ей стакан воды, подернутой тоненькой коркой льда.
Анка обеими руками вцепилась в стакан, жадными глотками пьет холодную воду, звонко стуча зубами о граненое стекло.
На сходе продолжает стоять пугающая тишина.
— Говорят — честных нам в Совет давай. Это значит тех, которые, по дури прежней, своей бабьей доле покоряются? Нет! Таких нам не надо. Уж вот я-то в Совете прочитаю, на каком листе про нашу свободу написано.
— Прочитай да нам расскажи!
— Мы им покажем! — затрясла кулаками Павлина. — Мы им скажем цену за наши гребешки!..
— За Анну Воеводину! — закричал дядя Хрящ и высоко взметнул свою длинную костлявую руку.
— Давай, бабы, подымай! — слышатся голоса. — Она теперь не девка, — у ней живот, это ума да заботы прибавляет.
Вслед за Павлиной женщины, кто с серьезными и озабоченными, а кто с плаксивыми лицами, начали сгибать в локте правую руку; под локоть правой они подставляют ладонь левой руки, словно собираясь подпереть щеку. Переглядываясь, пересмеиваясь, мужчины слева тоже вынимали из карманов руки.
Звонким голосом Ванюшка Чеботарев считал голоса.
— Восемьдесят пять! — крикнул он пастуху, приподнявшись на цыпочках.
Ванюшка насчитал против Анки восемьдесят два голоса.
— П-подвох, — заикается Филипп. — Переголосовать!
— Лишнего процентщик насчитал. Считать не умеет! — поддержали Каплины.
— Два раза не голосуют! — обозлился пастух. Анка спокойно отстранила его рукой:
— Женщины, если Филипп не верит нашим голосам и Ванюшкину счету, давайте переголосуем, а он пусть сам, вместе с Ванюшкой, считает! Поднимай выше…
Женщины вытянули руки высоко над головами. Те из мужчин, что голосовали против, увидев, что за Анку набралось больше, стали также поднимать руки.
Теперь, вслед за Ванюшкой, тяжело ходит и считает Филипп. Хрящ не отступает от них ни на шаг, вслух повторяет счет. Когда насчитали девяносто восемь, Филипп остановился и попробовал было что-то сказать.
— Нет, валяй дальше, или до сотни не знаешь?! — подзудил дядя Хрящ.
Но Филипп молча отошел к чану. Всего за Анку набралось теперь сто четыре, против только шестьдесят три. Остальных кандидатов голосовали не задерживаясь.
— Кончай скорей, — торопили справа и слева, — вторые сутки паримся.
Не дождавшись конца собрания, многие стали расходиться.
Дядя Хрящ сгреб в охапку Анку и колет ей лицо жесткими редкими усами:
— Золото! Вместе поработаем!..
— Пусти!
Оттолкнув его, Анка бессильно опускается на ступеньку, хватает руку пастуха:
— Семен, дай еще воды…
Со схода Тулупов возвращался вместе с Еленой Степановной. Теперь она шла рядом с ним, плечо о плечо. Авдей, вздыхая, часто оглядывался назад, словно хотел проверить, не возобновилось ли собрание и не следует ли вернуться. Будто оправдываясь в чем, он проговорил:
— Кажется, народ дельный выбрали. Ошибки не должно быть.
— Чем плохой народ, — согласилась Елена Степановна, — не хапуги, работящие люди. Хорошо все порешили.
— Порешили! — горько повторил Тулупов. — И чего я впутался в это дело? Что мне, без этого чести не хватало? Эх, голова, голова! А еще умной считаешься.
Елена Степановна заметила:
— Мы не помещики, чтобы сход стороной обегать. Мы с тобой — крестьяне. Мимо жизни не пройдешь.
Тем же вечером, на первом заседании нового Совета, председателем прошел дядя Хрящ, заместителем — Гасилин. Принимая у писаря круглую печать и коробочку с мастикой, Хрящ потребовал: