Чтение онлайн

В сенях Анку торопливо догоняет Петр Иванович. Он смущенно водит по полу косыми глазами.

— Тысячу пардонов, извиняюсь. В пьяном экстазе… Притом — компания… Коль скоро компания, я логически в пьяный порыв вхожу… Руку для пожатия…

Анка вырывает руку:

— Ты про что? Говори толком!

— По поводу позднего моего и шумного визита к вам, — поясняет писарь. — Тысячу клятв… Теперь меня бабушка с уголька спрыснула. Логически решил новую жизнь строить. Опутали меня. Слаб!

— Делом надо новую жизнь показать, — холодно отвечает Анка и сбегает по ступенькам.

Писарь кричит ей вслед:

— Об камень расшибусь!.. А насчет почерка не беспокойтесь, напишу так, что слепой прочитает.

Дома Анка наглухо заколачивает ставни. Вешает на дверь большой замок. Ключ заносит к вдове Павлине и просит ее присмотреть за домом.

— И ночью выйду посмотрю, — успокаивает Павлина. Она складывает тонкие свои губы в довольную улыбку. — Спасибочко тебе! Прогнала я Филиппа. В школу работать хожу. Старшенького учиться пустила. Он там на глазах у меня. Уже половину букв узнал и мне азбуку показывает. Теперь и мне без грамоты нельзя, — серьезно говорит она, — в жалованье расписываться надо. Крестики ставить не годится — их всякий может поставить.

Павлина для порядка вытирает концом платка губы и взасос целует Анку, говорит сквозь слезы:

— Ну, счастливочко тебе!

Вот уже и подвода стоит под окном. Низкорослая лошадь потряхивает головой, гремит колокольцем, привязанным ради дальней дороги под дугой. Анка усаживается в плетеный возок, выстланный сеном, прикрытым сверху дерюжкой. Подводчик дергает вожжами… До свидания, Услада!..

Стожары — степное село, отодвинуто далеко в сторону от Волги, и дорога, как только кончились усладовские гумна, сразу же круто повернула с поля, в объезд приволжских гор и леса. Бегут мимо и как бы кланяются опушенные инеем вешки, плавно ныряет по буграм и ложбинам возок. Бело, тихо, пустынно кругом, только вьются по сугробам заячьи стежки, да какая-то птица прочертила при взлете острым крылом по снегу, оставила еле приметную полосу.

Уже перед сумерками из-под горы навстречу Анкиной подводе вымчалась пара серых лошадей, запряженных в просторные сани, обитые внутри серым же войлоком. По-видимому, кони давно в пути: бока подвело, шерсть потемнела от засохшего пота. На облучке — широкоплечий кучер, в поддевке, подпоясанной ремнем, в круглой шапке-кубанке. Правит он не совсем умело, — объезжая возок, сани круто накренились, взвизгнули подрезными полозьями. Седок, в тулупе, крытом черным сукном, с волчьим широким воротником, качнулся на повороте, и Анка увидела черную бороду, смутное лицо с крупными чертами — вылитый усладовский Филипп Силаев! Та же грузная фигура, те же высоко приподнятые плечи, — впрочем, это могло показаться от тяжелого тулупа.

— Не знаешь, кто проехал? — спросила Анка подводчика.

— Откуда мне знать? От Услады верст двадцать отмахали, люди пошли чужие. Небось начальник какой-нибудь из волости, а то из самой Сарыни.

Затягивается сумерками белое поле. Слева дрожат желтые огоньки деревушки. Плывет, ныряет возок, словно уже и не по снежной дороге, а в каком-то смутном пространстве между небом и землей. «Что там в Усладе, в Совете? — думает Анка. — Должно быть, тоже зажгли висячую керосиновую лампу. Дядя Хрящ прицеливается печатью к бумаге. Из щелей перегородки, за которой сидит Семен, тянутся синие струйки махорочного дыма. Семен… Смешно он сказал: «Купи материи на штаны». Что я ему — родня, близкий человек?..» Анку незаметно окутывает теплая дремота. Так хорошо отдыхается в пути. А ехать еще далеко…

В Совете вечером горит лампа. Шумно, людно… Стол Хряща обступили пять-шесть человек. У каждого своя докука, каждый хочет выложить накопившиеся жалобы. Из-за спин посетителей председателя не видно, только слышится голос его:

— Спрашиваете, как будем лес порубочный делить? Ясно как: всем поровну.

— Вот — верно! А то какой порядок был? По дымам делили. Конечно, у Каплиных из трех печей дыму больше валило. Они и делянку получали втрое больше.

Корнил Лущилин пришел искать управу на свою старую, еще не полностью разрешенную обиду:

— Значит, убрал Филипп плетень с моего огорода. И думает — в расчете? Несправедливо! Он с этой захваченной землицы прошлой осенью три воза картошки сгреб. Я в эту землицу пять лет навоз вкладывал. Взыскать с него картошку!

— Взыщем, золотой! — успокаивает дядя Хрящ. — Вон ты как осмелел. Только уж не сегодня взыщем. Нынче Филиппу не до того, к нему спрос поважнее картошки. — И он подмигивает на боковую комнатушку, откуда слышится заикающийся голос Силаева.

Филипп сидит перед пастухом за маленьким колченогим столом, держит на коленях и мнет свой подбитый мехом картуз.

— Ты что же, — сдержанно, но строго говорит Гасилин, — все еще усладовского помещика из себя корчишь? Я за тобой когда Федосеича посылал? Утром. А ты когда явился? При огнях.

— Д-дела, хозяйство, — оправдывается Филипп.

Лютая ненависть душит его. Но приходится виновато оправдываться, мять на коленях картуз. Перед кем? Перед голопузым пастухом — овечьим погонялой! Вот он — дорвался, топчет былую славу Силаева, измывается. Его власть! Да что это — дурной сон с похмелья?..

— За тобой что, тройку с бубенцами посылать? — продолжает Семен.

— К ч-чему это? Видишь, сам пришел.

— И пошлем! Только не за тобой пошлем, а за хлебом. Его и на тройку не покласть — вон сколько хапнул. — И пастух переходит к сути дела: — Ты официально наконец скажи: добром хлеб комитету взимопомощи вернешь или через суд?

Филипп озирается на Окулова, тот сидит в какой-то полудремоте, откинувшись к стене.

— Олексей, о к-каком хлебе речь?

— Сто семьдесят пять пудов взимобразно для переверта в личных делах, — заученно и равнодушно отвечает бывший председатель.

«Собака! — хочется крикнуть Филиппу. — А сколько ты за это водки вылакал?» Но он сдерживается и говорит совсем другое:

— Т-так ведь и Каплин получал.

— С Каплиным — свой расчет, — напирает пастух. — Этот хоть расписку на двадцать пять пудов оставил. — Семен берет бумажку, усмехается: — Глоты! Даже между собою не поделили. Ты что же это дружка обидел — в семь раз меньше дал?.. Так когда же вернешь?

— Завтра п-подводы к амбару присылайте.

Филипп надевает картуз, встает.

— Ты подожди, подожди, — останавливает пастух. — Подводы тебе? Ты на чьих лошадях хлеб к себе возил?

Силаев указывает пальцем на Окулова:

— Он д-давал из Совета.

— Крепко!.. Ну, а привезешь теперь на своих. Ясно? Все. Можешь быть на свободе.

И когда Филипп вышел, пастух, не поднимая глаз от бумаг, сказал Окулову:

— И ты домой иди. У нас тут дела. Болтаться лишним людям нечего.

В большой комнате, где сидит председатель, Филипп совсем было уже взялся за ручку двери, но передумал, вернулся от порога к столу, оттеснил других посетителей.