Чтение онлайн

— Работу съезда прерываем до восьми вечера.

Делегаты двигали стульями, толпились в проходе, громко разговаривали. Анка ничего не видела и не слышала. «Тут люди работать собрались, а не по стенам глазеть. Понадеялись на меня в Усладе, выбрали, послали… Бежать от такого стыда! Сейчас же попросить лошадь… А кто даст? Съезд еще не кончился. Спросят: «Куда это ты, товарищ Воеводина, прежде времени собралась?» Пешком пойти в Усладу! Сказать ребятам: что хотите делайте, — ничего перед вами не оправдала, никакой я не государственный человек!»

Тут Анку кто-то тронул за плечо. Она испуганно встрепенулась. В зале уже пусто. Только на сцене мельтешат люди, что-то прибирают. Перед Анкой стоит человек средних лет, невысокого роста. Лицо — круглое, моложавое, чисто выбритое; губы чуть припухлые. Пиджак у него распахнут, под пиджаком косоворотка, как у Семена-пастуха, но не черная, а темно-синяя, и две пуговицы верхних на вороте не застегнуты. Он держит руки засунутыми за толстый, крученый и тоже синий пояс с крупными кистями. Выдернул одну руку, для чего-то потрогал мочку левого уха, — от замешательства или просто привычка такая. Потом переступил с ноги на ногу, сапоги слегка скрипнули, наверное, еще не обношены.

— Вы из Услады приехали? — Человек говорит вполовину голоса, но отделяет и закругляет каждое свое слово, будто печатает, и потому негромкая его речь звучит внятно.

— Из Услады, — рассеянно сказала Анка, все еще занятая невеселыми думами.

— Чего же такую молодую прислали?

— Вот и я из-за этого ругаюсь. Не нашли — кого постарше. У всех, видишь ли, дела много.

— А вы, значит, самая свободная? — Человек сдержанно улыбнулся, зубы у него под припухлыми губами ровные, чистые, без единого пятнышка.

— Дома и у меня нашлась бы забота, — говорит Анка, сердясь на себя, хмурясь и двигая бровями. — А вот здесь — не гожусь. Ничего не помню, не записала. Как теперь отчитываться буду? Понятно?..

— Выходит, слушали плохо?

— Совсем ничего не слушала. По сторонам глядела.

— Да-а, — задумчиво протянул человек и, словно не зная, что еще сказать, чуть склонил голову. Волосы у него черные, густые, но подстрижены коротко и стоят ежиком. Вдруг он тряхнул головой, блеснул узкими глазами: — Ну, это беда поправимая. Поможем вам отчитаться.

— Кто поможет? — вскинулась Анка.

Но он будто не услышал, продолжал свое:

— Что выбрали вас — правильно сделали. В Усладе о вас громкая слава идет.

Анка усмехнулась:

— Очень даже громкая!

— Я имею в виду не сплетни, а честную, хорошую славу. — Он особенно раздельно произнес последние слова. — Вы смелый человек, Анна Прокопьевна.

Никто еще не обращался так к Анке, и она, готовая проникнуться доверием, сказала:

— Нужда заставит — будешь смелая. — И сейчас же недоверчивый огонек мелькнул в зеленоватых ее глазах: — Вы кто такой — все расспрашиваете?

Он опять выдернул руку из-за пояса и потрогал мочку уха.

— Не знаете?

— Никого я здесь не знаю.

— Плохо мое дело, — заключил собеседник. — Значит, неважный я работник, если народ не знает. Как вы думаете?

Уже сердясь, Анка передернула плечами:

— Может, и так.

— Не хотелось бы… Я буду — Евдоким Федорович Ситнов, — назвался человек. — Не слыхали?

Анка быстро встала.

— Вы правду говорите?

— А что, не похож?

Анка разглядывала секретаря Стожаровского волкома. Примерно таким и рисовал его Гасилин в своих рассказах Анке. Вот откуда пошли у Семена и рубашка-косоворотка, и стрижка ежиком…

Ситнов взял ее за руку, потянул вниз:

— Вы садитесь, и я тоже сяду.

Он опустился на стул рядом, медленно говорил, разбирая спутавшиеся нитки на кистях пояса:

— Люди потому мало меня знают, что я и сам не успел к ним присмотреться. За три месяца на новой работе не очень-то много увидишь. На курсах секретарей нас одному учили, а в жизни получается несколько по-иному. Правда? — спросил он, словно проверяя себя. — С работой я должен справиться. Тогда и народ меня узнает. А вы в Усладе справитесь?

— Поможете, так справимся. — Анка никогда не думала о том, что ей кто-то в чем-то должен помогать, и сейчас у нее это вырвалось совсем неожиданно.

— Чем же вам помочь?

— Ну, какие-нибудь резолюции есть из уезда или губернии.

— Резолюций у нас хватает. Да ведь оттого, что бумагой перед носом помашешь, — дело не сделается. Тут на людей вся надежда…

Ситнов помолчал, что-то соображая, потом достал из кармана сложенную в несколько раз карту Сарынского уезда, развернул на коленях. Жирной красной чертой на карте обведены овальные границы Стожаровской волости.

— Вот! — указал Ситнов. — Пятьдесят три версты в длину, тридцать семь в поперечнике. Восемнадцать сел и деревень. Старые губернские власти по вороньему полету чертили границы волости. С одного конца до другого рукой не дотянешься. Тут и леса, и горы, и болота, и степь… Всего хватает. Одного только не было: человеческой жизни. Сотнями лет одни жили, как волки, другие — как зайцы. Считалось, что так и надо. Верно? Прежнему уездному начальству и дотягиваться не очень нужно было. Здесь кабак ткни, там церквушку, сюда урядника поставь. В остальном помещик распорядится. А нам во все концы надо руку протянуть — с книжкой, с газетой… На всю округу — партийное слово сказать: батраки, беднота, сбивайтесь в артели, кооперативы налаживайте, мосты, школы, дороги стройте… Да мало ли чего. А время нашего только десять лет прошло, и то половину воевали…

Короток зимний день. За окнами уже смеркалось. Вдруг на площади что-то часто застучало, и сейчас же в зале вспыхнул белый электрический свет. Анка даже зажмурилась. И в эти короткие секунды ей показалось, что все происходит во сне, — сидит рядом серьезный человек, говорит, как со взрослой, равной, заставляет думать обо всей волости, словно о своем доме. Никогда Анка не думала так напряженно. Неужели суждено ей вершить волостные дела? Ведь с малого началось — с комсомольских шумных собраний. И вот теперь столь круто меняется ее жизнь. Будто посадили Анку одну в лодку, оттолкнули от берега в незнакомую бурную реку и сказали: плыви, греби, сама выбирай путь. Сердце занимается!

Когда она открыла глаза, Ситнов складывал карту, похрустывая толстой бумагой. Лицо у него озабоченное; на округлых щеках и выпуклом лбу кое-где виднеются еле приметные синеватые крапинки. Он перехватил взгляд Анки, провел ладонью по щеке:

— Это — шахтерский уголек все еще не отмывается.

Потом указал на электрическую лампочку над головой:

— Вот и эти вещи надо всюду заводить. В Стожарах мы кое-как движок запустили. Веселее стало. Да ведь всем нужно. Народ почти что при лучинах сидел.