Чтение онлайн

— Ох, Филипп! Ну и Филипп же!

Вьюга за окнами унялась. В горнице притаился тихий полумрак. Робко теплится красноватый привернутый язычок лампы. На потолке, к светлому пятну, собрались в кружок тараканы, о чем-то шепчутся, поводя усами.

В полночь у окна слышится осторожный шорох по снегу.

Фимка торопливо вскакивает и чутко прислушивается, откинув с глаз волосы. Кто-то с тихим скрипом отворяет ставень. Фимка тревожно припадает лицом к схваченному инеем стеклу. За окном морозная лунная ночь. Выше завалинки намело белый острый сугроб.

— Григорий, это ты? — испуганно шепчет Фимка.

С улицы к стеклу пристыло треугольное неподвижное лицо. При лунном свете оно кажется зеленоватым, неживым. Лишь беззвучно шевелятся на лице толстые губы. В движении их Фимка улавливает не то призыв, не то угрозу:

— Выдь!

Растерянно Фимка мечется от окна к кровати, прижимая к груди голые руки. Потом она лихорадочно-торопливо тормошит Филиппа:

— Вставай, вставай, за тобой пришли!..

Спросонок, выйдя из тепла, Филипп зябко вздрагивает на морозе.

— Сколько время, Григорий?

— Когда я выходил, на стенных двенадцать пробило, — глухо отвечает тот.

Они медленно бредут, по колена увязая в сугробах. Филипп беспокойно оглядывается, видит отчетливые, глубокие следы, идущие от Фимкина крыльца.

Гуляш молча поворачивает назад и начинает лазать по сугробу, заметая и путая следы. Филипп поджидает его на углу.

— Ты, Григорий, молчи! Молчи. Уж мы с тобой сочтемся, — робко просит он. — А то говор по селу пойдет.

— Не тревожь, хозяин, сердце, — равнодушно успокаивает Гуляш. — Я держать язык умею…

Некоторое время они идут молча. Вдруг Гуляш спрашивает:

— А что, эти братья Каплины совсем стоеросы или соображают чего?

Филипп даже приостановился.

— Зачем тебе их ум?

— Значит, надо.

— Средний, Самон, в-вроде бы понятливый.

— А что, — не унимается Гуляш, — на деньги они очень подлые?

— В отца скареды.

— Человека, выходит, вином пожалеют угостить?

— Или не сыт? — с обидой говорит Филипп. — К-кажется, я и сам не жалею.

Промолчав, Гуляш сказал почти приказывающе:

— На днях мне червонец понадобится… Ты приготовь.

— Об-бещал же рассчитаться.

У крыльца они расстаются: Филипп идет в дом, Гуляш — в овчинную.

Анке никогда не приходилось бывать на съездах или конференциях, кроме как на усладовских собраниях. И ей показалось, что в волостном Народном доме, полном празднично одетых делегатов и гостей, происходит какое-то торжество, вроде октябрьской демонстрации, которую она однажды видела в тех же Стожарах.

Села Анка на крайнем стуле у самого окна, в предпоследнем ряду. Отсюда можно оглядеть весь зал, а за окном видна широкая и суетливая базарная площадь. Прямо перед глазами возвышается пожарная каланча с шестом на макушке, окруженная множеством груженых подвод. «Уж не тут ли когда-то убили Семенова отца?..» Анка вздрагивает. Ей не хочется думать о далеком мрачном событии. Лучше опять вернуться мыслями к пастуху. «Как он там?.. Посмотрел бы из своей каморки, где я сейчас сижу».

В зале слушали отчеты о работе волисполкома, земельного отдела… Но Анку больше всего занимает внешняя нарядно-торжественная картина. По стенам развешаны кумачовые полотнища с лозунгами. На сцене — длинный стол, покрытый темно-вишневым сукном. Чинные люди в президиуме что-то записывают на листках бумаги.

Особенно понравилось ей приветственное выступление от пионерской организации. Юноша в защитной гимнастерке, подпоясанный широким ремнем, с портупеей через плечо, говорил высоким звенящим голосом, а по бокам у него стояли двое голоногих ребят-горнистов в коротких штанишках, белых рубашках и красных галстуках, держа у колена серебряные трубы, с которых свисали яркие флажки. Едва кончилось слово приветствия, оба пионера враз вскинули свои трубы и звучно заиграли. Делегаты поднялись с мест и захлопали в ладоши. Анка тоже хлопала изо всех сил и думала: «Вот бы нашего Ванюшку так обрядить — в гимнастерку и ремни. Был бы авторитетный комсомольский секретарь. А то ходит в стоптанных валенках».

Ей становилось все веселее и радостнее. Что же, в Усладе она достаточно хлопотала и тревожилась, здесь вроде как можно дохнуть полной грудью, набраться бодрости. Наверное, и у других такое же легкое чувство.

В зале не нашлось знакомого человека, кто помог бы Анке настроиться на более серьезный лад. Иногда она, смутно беспокоясь одиночеством, оглядывалась по сторонам. Но кого тут, в свои девятнадцать лет, узнаешь среди делегатов? Вокруг — бородатые, солидные люди из других деревень и сел. Женщин почти не видно. Да и не подойдешь первая, не заговоришь.

Возможно, в таком состоянии она и просидела бы весь съезд. Но вдруг на сцену быстрыми шагами поднялся рослый парень в стеганом ватнике, с марлевой повязкой на голове. Он повернулся к слушателям, широко расставил ноги в больших армейских ботинках и обмотках и одним духом заговорил, наполнив зал громким голосом:

— Все же мало мы в докладах слышали о борьбе с кулаком! А борьба кипит такая лютая, что земля дрожит…

Анка насторожилась: вот — правильные слова! Оказалось, что это — селькор Антон Парамонов из села Ключищи, где организовался один из первых в волости колхозов. Этой осенью на колхозном гумне, принадлежавшем раньше ключищинскому церковному старосте Анкудинову, сгорел самый большой омет сена. На месте пожара пахло керосином. Парамонов заподозрил в злом деле старосту и послал заметку в уездную газету. Началось следствие. Однажды вечером, когда селькор возвращался из клуба, кто-то ударил его кирпичом по голове.

— Они покушаются на нас тупым оружием, а мы ответим им вот этим наточенным штыком! — Парамонов вынул из кармана ватника и показал карандаш. — Наше оружие сильнее!

«Везде одно и то же, — соображала Анка. — В Ключищах — церковный староста Анкудинов, у нас — бывший сельский староста Каплин. И выходки у них одинаковые… А вот селькора у нас в Усладе нет. Написать бы про Филиппа в газету… Буду отчитываться на ячейке о съезде, скажу об этом…» И вдруг ее ожгла нечаянная мысль: «А в чем отчитываться? Ведь ничего не слушала. Семен наказывал — записывай подробней. А я что?..» У нее даже похолодели кончики пальцев. Она беспокойно завозилась на стуле, тревожно оглядываясь вокруг.

Между рядами, тяжело ступая ботинками, проходил на свое место Парамонов. Одной рукой он поправлял повязку на голове, другой — засовывал в карман стеганки записную книжку. И все провожали его глазами. Плечи у Парамонова квадратные, — кажется, взвали груженый воз — и понесет; черты лица крупные и решительные. Анка тоже смотрела ему вслед. «Этот, наверное, все записал: и сколько земли надо весной засеять по волости, и где колхозы организовались… А у меня — ни словечка, ни циферки…»

Первым ее намерением было встать, подойти к Парамонову, — расскажи, как у тебя там записано?.. Но в это время из-за стола президиума поднялся председатель и объявил: