Ледолом
Шрифт:
— А как у вас в городе?
Паренек смутился:
— Я, видите, от газеты. Мне бы хотелось спросить, — что, по-вашему, дала Советская власть женщине-крестьянке? Об этом завтра будет напечатано в газете…
Анка сторожко смотрит на газетчика, а тот уже что-то строчит в своей книжечке. Она испуганно схватила его за руку:
— Ты чего там пишешь? Подожди. Я ведь еще ничего не сказала. Тут в два слова не скажешь. Приезжай в Усладу, сам погляди…
Паренек захлопнул книжку и сказал:
— Угу! Хорошо, так и запишем…
В это время другой, в черном пальто с каракулевым воротником, с длиннущими волосами, выбивающимися из-под шапки, весело крикнул: «Готово!» — и начал торопливо складывать черную, похожую на гармонь коробку. Анка с недоумением поглядела им вслед. Парамонов, сидевший рядом, рассмеялся:
— Припечатали! Завтра ищи себя в газете…
— Тут, брат, ухо не вешай. Народ такой, чуть зазевался — сейчас тебя на карточку…
— Всякая птаха своим клювом кормится!
— Эх, — спохватилась Анка, — сказать бы этому газетчику про нашего Филиппа, пусть написал бы.
— Без него напишем, — успокоил Парамонов.
Наутро делегаты показывали Анке пальцами на вторую страницу газеты и спрашивали:
— Узнаешь?!
Сверху полосы, в правой стороне, Анка увидела себя, с большими, чересчур строгими глазами и почему-то кривым носом. Под портретом было написано:
«Анна Воеводина, член сельсовета, делегат села Услады. Нашему сотруднику товарищ Воеводина сказала: «Советская власть так много дала женщине-крестьянке, что об этом нельзя рассказать, а надо самому побывать в деревне и видеть».
Читая, Анка сердито хмурилась.
— Это — зря! Я не так говорила…
Но самой было радостно. Номер газеты она бережно свернула и спрятала.
После закрытия съезда делегатов пригласили побыть еще день-другой в городе. Желающие отправились на экскурсии. Анка записалась в группу женотделки.
Антонина привела их на мельницу, где раньше сама работала обметальщицей — сметала со стен в мешок осевшую муку. Делегатов встретил у ворот председатель завкома Павел Свиридов — сухощавый, высокий человек лет пятидесяти. Волосы у него на голове и мохнатые брови над прищуристыми глазами сплошь белые, будто густо посыпаны мукой; кисти на левой руке нет, кожа култышки завернута внутрь, как у бумажного фунтика. Он был словоохотлив, подвижен, обо всем рассказывал с некоторой гордостью, словно о собственном хозяйстве, где есть чем похвалиться:
— Пожалуйте, дорогие гости, посмотрите, что мы делаем с вашей продукцией, как из зерна получаем муку. — Он остановился посредине двора, показал на трехэтажное кирпичное здание, похожее на башню, от основания до вершины припорошенное как бы снежной пылью. — Вот механическая мельница по выработке крупчатки и более грубого размола. Принадлежала до революции богатому купцу Андрону Силаеву, потом взята рабочим классом и доныне находится в его власти. Теперь, пожалуйте, осмотрим сердце и мозг нашего производства…
Свиридов, чуть пригибаясь, держа левую руку в кармане, а правой быстро размахивая, побежал в машинное отделение, так что гости еле успевали за ним. Он первым поднялся на железную площадку с перильцами, напомнившую Анке капитанский мостик на пароходе. Группа делегатов стояла наверху, а под ногами, в большом квадратном углублении, проделанном в цементном полу, шумно сопела громоздкая машина, распираемая собственной мощью. Металлические суставы, кулаки, рычаги согласованно терлись, размахивали, сновали, дыша нагретым маслом, поблескивая и сверкая. С неуловимой быстротой вертелось огромное колесо, превращаясь в сплошной диск; вверх нескончаемо бежал широкий ремень, и чувствовалось, что он приводит в движение по этажам десятки других механизмов, от которых все здание сдержанно гудит и подрагивает стенами.
— Сила! — заметил кто-то из делегатов.
Свиридов перегнулся через перильца, крикнул вниз:
— Механик, Лука Иванович! Объясни, как эту силу мы по косточкам собирали.
Откуда-то из-за двигателя вывернулся приземистый усатый человек в промасленной куртке и с таким же промасленным лицом. Запрокинув голову, вытирая руки тряпкой и порою размахивая ею, он говорил:
— Когда Андрон сбежал, тут все заморожено было. Одно туловище осталось, а части — разбросаны, поломаны, спрятаны. Собрались мы — вот Павел Кузьмич, я, другие молодцы, — начали из старого новое пилить, вытачивать, из двух одно клеить, по свалкам рыскать… Пошло дело!..
— Сами командовали? — прокричал Парамонов.
— Кому же еще, раз в командиры вызвались? Мы без дела, как голодные сироты…
Он еще раз взмахнул тряпкой, вдруг к чему-то прислушался, схватил с полочки масленку и опять скрылся за машиной.
Свиридов водил гостей по узким крутым лестницам, переходам и цехам, приговаривая свое неизменное: «Вот, пожалуйте, вальцовочное отделение, вот — набойное». Анка видела весь путь желтого пшеничного зерна, начиная от завалочных бункеров, куда его впервые засыпали, кончая металлическими лотками, откуда оно уже белой горячей мукой текло в подставленные пятипудовые мешки. Она впервые наблюдала собственными глазами проворную работу машин, точнейшую слаженность их частей, так разумно и вовремя помогающих друг другу. Но всего удивительней сами рабочие, на первый взгляд столь легко управляющие сложной и таинственной жизнью мельницы. Почти незаметным для Анки поворотом рычажка или колесика они то останавливают механизмы, то приказывают им вращаться быстрее, то прекращают поток муки, то заставляют вновь литься. Каждый знает свое дело и место. Не слышно ни окриков, ни понуканий. Люди связаны воедино, и эта мельница для них — одинаковый кров. «И нам так надо, — думает Анка. — А то копаемся в своих хлевушках, на отдельных обрезках. У кого соха поломается — сосед и не охнет: не моя пашня стоит. А здесь — нельзя. Случись в одном месте поломка — везде остановится, нужно бежать на помощь».
Анка присматривалась внимательней, подмечала мелочи. Вот двое рабочих, распялив горловины мешков ивовыми кольцами, набивают у лотков муку. Один — белобрысый плечистый парень, в розовой рубашке без пояса, — как-то нехотя уминает муку деревянной лопаткой. А сосед его, с круглой пыльной бородкой, в бумажном самодельном колпаке, уже схватил свой мешок за углы, крякнул, мигом подбросил зашивальщице, и та принялась орудовать иглой. Прежнее беспокойство шевельнулось у Анки: «С бородкой — вон как мешки швыряет; а этот, распоясанный, — словно мух впросонках считает. Неужели и здесь то же самое?..»
Когда все осмотрели, Свиридов пригласил гостей пообедать. Столы были накрыты в красном уголке. Анка села рядом со Свиридовым. Ей хотелось о многом расспросить председателя завкома, но она не знала, с чего начать, в замешательстве перекладывала с места на место ножик и вилку. И сам Павел Кузьмич, такой словоохотливый на мельнице, за столом оказался ненаходчивым, только повторял, ни к кому не обращаясь: «Прошу откушать, не стесняться» — и все двигался на месте, задевая Анку локтем засунутой в карман левой руки.
Анку заинтересовала увеличенная фотография под стеклом, обрамленная красной лентой, висевшая на стене. Лицо у человека на снимке худощавое, скуластое; карие глаза смотрят в упор; в подбородок упирается белый стоячий воротничок. Анка тронула Свиридова за локоть, показала на портрет:
— Кто такой будет?
Предзавкома быстро повернулся к ней, сразу оживился:
— О, это — большой наш человек! Зачинатель всей революции в Сарыни… Механиком у нас работал. Партийный крестный мой. Огненного сердца коммунар… Садоф Кириллович Гасилин…