Чтение онлайн

Ситнов направился к сцене. Невысокая его фигура мелькала среди делегатов — то скрывалась, то опять показывалась. Он взбежал по ступенькам на возвышение, сел за столом позади всех, чуть пригнулся, и его не стало видно.

В конце этого же заседания выбирали делегатов на уездный съезд Советов, в Сарынь. После того как назвали несколько фамилий, встал и подошел к краю сцены Ситнов:

— Я предлагаю кандидатуру товарища Воеводиной…

Первой мыслью Анки было подняться и крикнуть: «Не надо! Зачем?» Но Ситнов начал подробно рассказывать о том, что она первая из усладовских девушек вступила в комсомол, борется с кулачьем, невзирая на травлю, поднятую против нее. И Анка, чтобы не видеть обращенные на нее взгляды, отвернулась к окну, смотрела на темную площадь, посредине которой горел на столбе и качался под ветром одинокий фонарь.

Когда голосовали ее кандидатуру, Анке вдруг вспомнился морозный день в Усладе, утоптанная снежная площадка перед сельсоветом, шум и злобное улюлюкание, поднявшиеся около пожарного чана, едва Чеботарев Ванюшка назвал Анкину фамилию. Как и в тот раз, у Анки сейчас закружилась голова, в ноги вступила слабость, а к груди хлынула удушливая волна, словно глотнула горького чада из угарной печки. Краем глаза Анка со страхом глянула перед собой и сквозь странную мелкую сетку и рябь увидела, как всюду, в полном молчании зала, густо поднимались руки. Откуда-то из далекого-далекого пространства послышался голос:

— Против нет?.. Единогласно!

Сосед справа слегка толкнул Анку локтем и сказал:

— Чего с глаз накрапывает? Радоваться надо… Эх, столько в вашей сестре слез налито, что и в беде и в счастье моросит.

И вот опять Анка в пути. Качаются, бегут по сторонам дороги низенькие еловые вешки под пушистыми накидками, проплывают всхолмленные зимние поля, будто пенистое взволнованное море, застывшее на крепком морозе. Теперь едет она уже не одна, а вместе с группой делегатов своей волости, на четырех парных подводах. Скрипят полозья, вразброд заливаются колокольцы, покрикивают на лошадей и всхлопывают задубевшими рукавицами подводчики. Порою кто-то из спутников схватится за песню, да тут же и оборвет на звенящей ноте, точно горсть серебра кинет на студеный воздух. И не хочешь — подумаешь, что свадебный поезд мчится степью, вея и разбрызгивая снежный вихрь.

На одной подводе с Анкой — селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил — укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:

— Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.

Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, — думает Анка, — еще успею набегаться — какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».

Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась:

— Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.

— Нельзя, — ответил председатель вика, — мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?

Анка поморщилась:

— Не пробовала и не буду — горечь такую.

— Откуда же знаешь, что горько? — захохотал председатель.

Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.

— Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали. Суточных денег, пожалуй, не хватит, придется своих докладывать.

Он пододвигает Анке крендели, мясо:

— Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.

Другие шутят:

— Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.

— Ну чего вы мою попутчицу донимаете? — вступается Парамонов. — Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..

Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:

— Вот так помягче будет. А мы — как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.

Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.

— Чего глядишь? — опять смеется председатель. — При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.

— Не хочу, — отказывается Анка. — Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.

Председатель устало позевывает:

— И охота тебе — на ночь. Вы с Ситновым, видать, мастера на готовенькое. Нет, дочка, потрудись сама. Вот выступлю на съезде в прениях, а ты слушай да запоминай.

Анка соображает: «Пожалуй, так и надо: своими словами запишу». Ей хочется побыть одной, подышать свежим воздухом. Накинув полушубок, она выходит на улицу.

— Не простудись после чаю! — кричат ей вслед.

Незнакомое большое село уже спит. Не слышно ни голосов, ни гармоники, ни скрипа ворот. Только снег похрустывает под ногами Анки. Двумя длинными рядами выстроились дома. Одни — шатровые, пятистенные, изредка даже под железными крышами; другие — кривобокие, низенькие, крытые непричесанной соломой. Таких гораздо больше. Вот в этой осанистой хоромине, наверное, расположился здешний Филипп, а тут, в приземистой хибарушке, дядя Хрящ ютится.

Долго бродила Анка, иногда останавливаясь, рассматривала постройки, словно стараясь заглянуть внутрь. Когда возвращалась обратно, навстречу ей вынырнула из переулка рослая фигура Парамонова.

— Гуляешь по новой местности? — спросил он.

— Думаю, — коротко уронила Анка.

— А я не утерпел, в здешний клуб на минутку завернул. Помещение — огромадное. Шашки, плакаты, кружки… А самого главного нет: стенгазеты! Я, конечно, пристыдил ребят. Обещали составить первый номер… О чем же ты думаешь?

— Да вот, — указала Анка на дома, — как и в нашей Усладе, пестро живут, неправильно. Кто пашет и сеет — соломой голову прикрыл, а кто в амбар гребет — тот под жесть залез…

— У них колхоза тоже еще нет, потому и пестрота, — объяснил селькор.

— А у вас в Ключищах уже наладилось, все подравнялись?

— Об этом рано судить. Еще года вместе не проработали. И записались пока только тридцать четыре двора.

— Я о них и спрашиваю.

— Приезжай — сама увидишь.

Анка нетерпеливо взяла его за рукав стеганки: