Чтение онлайн

— Нет, ты сейчас скажи!

— Требуют, чтоб всем поровну выдавали, — хмуро сказал Парамонов.

— Значит, и работают одинаково?

Парамонов остановился в полосе лунного света. Лицо его, обычно невозмутимое и твердое, теперь искажено гневом.

— Чего ты меня пытаешь?! — вскричал он. — Что я могу поделать? Пять-шесть прихлебателей завелись — и все итоги портят. Их и на собраниях жучат, я про них и в уездной газете печатал и в губернской… Прочитают и утрутся, словно их только солью по губам мазнули… Мы — в поле, а они засвищут и — кто с удочкой за окунями, кто с шомполкой за утками. Я в колхоз лошадь привел, а у них и кошки нет, чтобы мышей в артельном амбаре погонять. И ведь осенью громче всех собираются орать: мы-ста пролетарии, работяги, нам вровень с другими пшеничной муки и сотового меду подай… Как же они со мной подравняются? Им из своих землянок никогда не выбраться! Они думают — Советская власть под ручку их во дворцы приведет: живи и радуйся, Вертопрах Петрович. Шалишь! — Парамонов выставил широкую ладонь свою, ткнул в нее пальцем. — Сначала вот здесь волдырь набей.

Опустив голову, Анка пошла тихим шагом по улице. Селькор догнал ее:

— Что, или не согласна?

— Согласна, — с досадой ответила Анка. — Только в мыслях спуталась. Это что получается?.. Наш Филипп Силаев то же самое бубнит: бедность, слышь, не от кулаков, а от лени…

— Какая может быть лень, если на себя в артели работаем?! — загорячился Парамонов.

— Так ведь есть, сам же говорил!

— Есть. Подтверждаю.

— И как теперь быть?

Парамонов только рукой махнул, затем передернул повязку на виске. Анка посоветовала:

— Ты бы у председателя вика спросил или у Ситнова.

— Говорил уж.

— Ну, и что?..

— Пока столько же знают, сколько и мы.

В молчании они вернулись на ночлег. Делегаты спали. В помещении было душно. От овчинных полушубков постель у Анки жаркая. Да и думы тревожат. Забылась она уже перед рассветом. Вдруг почувствовала — кто-то за плечо тронул. Анка открыла глаза, словно и не слала. В окна сочится синеватый свет. Рядом, на табурете, сидит Парамонов, шепчет:

— …В центральную печать напишу. Не поместят — в правительство пошлю. Там придумают! Распорядок наведут.

Анка так же шепотом ответила:

— Значит, придется подождать…

— Чего ждать? — не понял селькор. — Карандаш и бумага всегда при мне.

— С колхозом нам в Усладе надо обождать, пока закон не вышел, — объяснила Анка.

— Что?! — Парамонов даже отодвинулся, стукнув табуретом, и заговорил уже полным голосом, сердито поблескивая глазами: — И с таким настроением ты на съезд явишься? Смотри! С трибуны выступлю, разгромлю тебя… Закон готовым с неба не упадет. Он из практики нашей жизни появится. Вы будете закона выжидать, а беднота — под кулаком ходить…

У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал:

— Подъем! Умываться, завтракать и запрягать лошадей!..

С тех пор как дед Назар увез в Усладу Анку, она ни разу не была в городе. Со времен детства у нее остались о Сарыни расплывчатые пятна воспоминаний: пестрые вывески на домах — или красно-кирпичных, или деревянных, выкрашенных в голубые и зеленые цвета. За прозрачными стеклами больших окон горит под солнцем что-то нарядное, радужное. На улице непрестанно мельтешат, шаркают по дощатому настилу прохожие. И пожалуй, крепче всего удержалась в памяти какая-то бесконечно длинная и недосягаемо высокая белая стена, а за нею — узорчатая, словно ярмарочная игрушка, уходящая в небо колокольня, льющая на землю серебряный частый трезвон.

Анке очень хотелось побывать в Сарыни — и любопытство подмывало, и жажда новизны. А главное — она верила, что в городе не только освежит детские впечатления, но и разберется в тех новых и насущных для нее жизненных вопросах, которые так остро волнуют и тревожат за последнее время.

Когда лошади, чуя близкий ночлег, легким махом вынесли возок на гору и миновали заваленную снегом дубовую рощу с уцелевшими редкими желтыми листьями, — перед глазами Анки открылась с высоты вся Сарынь. Первое, что она увидела, — это белую стену, огибавшую опушку рощи. Стена не такая уж высокая и длинная. За нею, конечно, был тогда монастырь, помнится женский. Возможно, вот у этого каменного углового выступа стояла Анка, держась за подол матери, и, запрокинув голову, слушала колокольный звон, а рядом уныло пели нищие. Теперь над воротами монастыря — полукруглая, похожая на арку вывеска: «Детский дом им. Н. К. Крупской». Дальше прорезывались сквозь морозный туманец две дымящие мельничные трубы. И ниже, по берегу замерзшей Волги, сгрудились выступы запорошенных крыш, балкончики, телеграфные столбы… Все это разграфлено вдоль и поперек ручейками улиц и переулков.

Подводы, играя колокольцами, ныряли по главной Советской улице, на которой снежных ухабов не меньше, чем в степи. «Мелькают надписи: «Уисполком», «Почта», «Госбанк», «Горбольница». Анка смотрит по сторонам. Качнет возок — и сердце у нее дрогнет сильнее… не в том ли вон розовом домике с причудливыми наличниками, что просиял в правом переулке и исчез, жила она с матерью… Прощай и здравствуй, блеснувшая в коротком сне, золотая и загадочная, веселая и грустная пора детства! Не твой ли смех вдруг зазвенит призывно над ухом, подбодрит и обрадует в минуту беды и усталости?..

Голос Парамонова заставил Анку очнуться:

— Смотри хорошенько на уездную нашу столицу!

— Да, да, — кивает она, — давно собиралась съездить.

Если бы Анка могла сопоставить, то убедилась бы, что захолустная Сарынь в последние годы заметно изменилась. Население увеличилось чуть ли не вдвое, улицы оживились. Из деревень понаехало много молодежи — в совпартшколу, педтехникум, на курсы кооператоров, лесничих, бакенщиков. К гвоздильному и кожевенному заводам были пристроены новые, хотя и небольшие цехи. Недалеко от впадения в Волгу речушки Сарынки выросло приземистое серобетонное здание гидростанции, а в помещении прежней электрической станции, с перебоями чихавшей нефтяным движком, открылась автотракторная ремонтная мастерская. Давнишние мечтания горожан о подводке к Сарыни железной дороги начали осуществляться: две изыскательные партии через леса и взгорья пробивали навстречу друг другу трассу будущей одноколейки. В городе открылось новое учреждение — Сарыньжелдорстрой. Рабочего и служилого люду все прибавлялось. И уже не «коренные» сарынчане задавали тон жизни, — их, словно сухую листву, ветром смело куда-то в ложбинки и ямки, там они тихо и догнивали. Всюду хозяйничали новые строители. Это они, с буссолями, учебниками и тетрадками, сновали по улицам города, пробегали с портфелями из профсовета в уисполком, заседали, спорили на бюро укома над планами и чертежами, по которым в волжском затоне повыше Сарыни следовало заложить большую судоверфь, а на территории Стожаровской волости отыскать нефть и горючие сланцы. Их не пугали стоверстные дебри и бездорожье кругом, глушь окрестных деревень и сел, где ломка старины порою переходила в рукопашную. Не смущало их и то обстоятельство, что сама Сарынь являлась пока еле приметной крапинкой на размахнутой во всю стену карте страны. Казалось, им интереснее и веселее творить самое трудное. Они требовательно писали в губернию, в Москву, настаивали и доказывали, что далеко не всем известная Сарынь на Волге должна превратиться в крупный промышленный город.

Ничего этого Анка еще не знала и не понимала. В Доме крестьянина она, с дороги, закусывала с делегатами и думала только об одном: теперь, на уездном съезде Советов, ей надо быть серьезной, все слушать и записывать.

Съезд открылся тем же вечером, в бывшем купеческом клубе, давно переделанном под городской театр. Было еще торжественней, чем в стожаровской Народном доме. На сцене — распахнутый тяжелый занавес алого бархата и знамена с золотыми звездами на древках, словно огромные опущенные красные крылья невиданных птиц, по стенам — гирлянды из хвои и портреты вождей в массивных рамах. Перед началом грянул множеством сияющих труб и дудок военный оркестр. Все, будто подхваченные шквалом звуков, поднялись и запели:

Высокие и низкие голоса людей, медная зычность инструментов сливались в один бурный поток. И столько было во всем мощи, грома и света, что Анка невольно подумала: «А мы в Усладе бородатого заику Филиппа побаиваемся… Ломаем голову над тем, как в артели будем урожай делить, когда и артели-то еще нет… Да тут такая сила собралась — целое государство! Ничего не страшно, любое дело можно своротить!»

Все же Анка не давала себе забываться, держалась настороже. Как и в стожаровском Народном доме, она села у окна, но уже не ради того, чтобы глядеть на улицу, а для удобства: на подоконник можно облокотиться и положить тетрадку.

Цифр в докладе председателя уисполкома было так много, что Анка растерялась, — не только записывать, но и слушать не успевала. Да и сомнение брало — надо ли запоминать, сколько в Сарыни изготовлено за год проволоки и гвоздей, выделано кож, перемолото зерна? Она посмотрела на других делегатов, — некоторые записывают. Может, это представители городских организаций — им нужно знать. Но интересны ли будут такие цифры усладовским комсомольцам? Для них, пожалуй, важнее — земля, посевы, урожай. Придется подождать, когда докладчик заговорит об этом. На всякий случай она занесла в тетрадку кое-что и о работе городских предприятий.