Чтение онлайн

Утром в субботу, 12 июня, М. Бубеннов (как он рассказывал мне) приехал на станцию на своем блестящем «ЗИМе». Они с шофером решили зайти в местную «забегаловку». Возле стойки стояла небольшая очередь, среди которой были грузчики со станции, сезонные рабочие, те неопределенного вида мужчины и женщины, всегда плохо одетые, в стоптанных ботинках, которые начинают свой день со стопки и заканчивают его той же стопкой. В этой цепочке людей, дежуривших возле стойки с одним продавцом в фартуке, который наливал в стаканчики по сто граммов, отпускал засохшие бутерброды с заплесневелой колбасой, разливал в кружки пиво, предварительно обмакнув их в ведро с мутной водой, стоял и высокий человек в сером пиджаке, в шляпе, прямо державшийся. Руки он держал по швам, и его ярко-серебряная, отдающая уже в желтизну голова выделялась над всеми. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, смиренно дожидаясь своей очереди.

– Я его сразу узнал, – сказал мне М. Бубеннов. – Я подошел и тронул его за рукав: «Александр Александрович! Поедемте ко мне».

Тот обернулся, и я увидел лицо, все заросшее седой щетиной, какое-то измятое, в котором глубокая внутренняя печаль сочеталась с мгновенно возникшим выражением наигранной мужественности, веселости и готовности шутить над собой и своей земной юдолью. Фадеев замигал глазами:

– А выпить будет что?

– Организуем. Хватит.

М. Бубеннов живет во Внукове на улице Маяковского.

Напротив его дачи, ворота в ворота, находится дача А. Суркова.

– Когда мы ехали ко мне, в парке мы встретили сына Суркова. «Ну, теперь Сурков будет ломать голову, – сказал Фадеев, – что это у меня за новая коалиция». И он расхохотался тем громким принудительным смехом, в котором он так хорошо умеет утопить и свое истинное отношение, и свои чувства, и те сложности жизни, какие она может создавать ежеминутно.

Мы зашли ко мне на дачу, – продолжал Бубеннов, – и тут Фадеев, естественно, захотел как-то внести ясность в наши отношения. Надо сказать, что я с ним был на «вы». И вообще появление Александра Александровича у меня, видимо, у него самого вызывало потребность как-то мне объяснить и свой приход, и свое поведение. Мы прошлись по саду и сели на скамеечке у большой сосны.

(Скажу здесь в скобках, что Т.В. мне говорила, что А.А. рассказывал им о Бубеннове в весьма отрицательных тонах, как о человеке довольно дремучем.)

– Я знаю, – сказал Фадеев, – что ты имеешь против меня зуб. Я знаю, что ты мной недоволен. Но ты не прав, когда думаешь, что я против тебя.

– Дело не во мне только, а в том, что вы, Александр Александрович, ко всему молодому поколению писателей относились нехорошо. Через меня говорили другие.

– Это неправда. Я искренне говорю, что ничего не имею ни против тебя, ни против других молодых писателей. Но ты должен понять, что, естественно, люди моего поколения мне психологически ближе, понятнее. Со многими из них я пил водку, например, с Катаевым. – При этом Фадеев громко захохотал и хлопнул меня по колену. – Ты не должен ничего иметь против меня. Я могу тебе сказать, что на Сталинском комитете я лично выступал за то, чтобы дать тебе премию за вторую часть «Белой березы». Я считаю ее лучше первой части. Я всем это говорил, и это моя точка зрения.

Валя Бубеннова позвала их закусить к столу. Фадеев опять-таки не захотел войти в дом. Им накрыли за маленьким круглым столиком, вкопанным в землю, выкрашенным в тот же ярко-зеленый цвет, что

и дача Бубеннова. Это укромный уголок сада. Из него видна только дача Утесова, чей забор граничит с дачей Бубеннова. В этом уголке Фадеев прожил еще двое суток. Первые сутки они почти не ложились и сидели вместе за столом.

– Александр Александрович разулся, – рассказывала Валя Бубен-нова, – и я увидела, что его ноги были все в волдырях, – так он натер их ботинками, ходя беспрерывно в лесу. Было просто страшно глядеть на эти сорванные волдыри. Я подала на стол пол-литра водки, хлеб и редиску. Александр Александрович выпил очень немного. Потом он взял редиску и начал ее засовывать в рот прямо с зеленью и жадно заедать хлебом. Видно было, что он очень голоден. Фадеев всегда во хмелю возбужден, но всегда интересен. Он говорил все время, точно облегчая душу. Говорил обо всем. Он вспоминал молодость и говорил о Союзе писателей, о предстоящем своем докладе на съезде писателей, о cемье, о Берии, о женщинах, о своих отношениях со Сталиным. Он пел песни: «Шумел камыш», «Трансвааль, Трансвааль, страна моя». Он говорил:

– Я приложился к самогону еще в 16 лет и после, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке. Сначала я не хотел отставать от взрослых мужиков в партизанском отряде. Я мог тогда много выпить. Потом я к этому привык. Приходилось. Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно и нужно выпить. Хотя бы после. Спросите об этом стратосферников, летчиков или испытателей вроде Чкалова. И когда люди опускаются ниже той общей черты, на которой мы видим всех, тогда тоже хочется выпить. Мне мама сама давала иногда опохмелиться. Мама меня понимала больше всех. Моя мама была замечательным человеком. Она умерла недавно, этой весной. Хотя я ожидал ее смерти, но я не могу с ней примириться. Я понял, что значит слово «сирота».

При этом Фадеев оглядел всех каким-то странным, вопрошающим взором.

– Я ее любил так, как никого в жизни. Я уважал ее. И она меня понимала. Это был очень сильный человек. И я гордился всегда ею и горжусь тем, что я ее сын.

Лицом Фадеев был очень похож не на мать, на отца, Александра Ивановича Фадеева, который был сыном наибеднейшего

крестьянина-угольщика из села Покровского на Урале. Был он из числа тех молчальников, конспираторов и чудаков, из которых царские тюрьмы не могли выжать ни одного слова. Судился он еще по «делу 163» в конце прошлого века в Петербурге. Но об отце Фадеева должна быть особая повесть.

В мать Фадеева, Антонину Владимировну, которая сначала была назначена Красным Крестом фиктивной невестой, для того чтобы носить передачи Александру Ивановичу, влюбился нежно-угрюмый Александр Иванович с черной окладистой бородой. И приехала она потом в ссылку к своему жениху. Родился потом в железнодорожной больнице при станции Кимры, во время скитаний этих людей, Александр Александрович Фадеев.

Характером Фадеев был весь в свою мать, которую он так любил.

Антонина Владимировна, женщина с высоким лбом, с необычайно прямым и сильным характером, была фельдшерица и акушерка. Немало километров отмахала верхом она, ночью по дальневосточной тайге, одна, направляясь с чугуевского медпункта в какую-нибудь дальнюю деревню, где рожала деревенская баба. Антонина Владимировна никогда и ни перед кем не сгибалась. Она дала пощечину большому царскому начальнику, который приехал ревизовать медицинский пункт в Чугуеве и позволил себе какую-то насмешку. Не знаю, позабылось уже, почему произошел такой случай. С Антониной Владимировной я познакомился уже поздно, после войны. И Фадеев как-то ревновал меня к своей матери, потому что Антонина Владимировна почему-то привязалась ко мне, звонила иногда мне по телефону, звала меня к себе.

Однажды мы встретились с Фадеевым у постели его матери, когда она лежала в больнице. По стечению обстоятельств в той же палате лежала тогда и сестра Маяковского – Ольга Владимировна, которая страдала болезнью сердца.

– Не люблю я жить у Саши на даче, – отвечала мне Антонина Владимировна на вопросы, почему это она не пользуется воздухом и летом всегда живет в своей квартире в Москве. – Не люблю, потому что не могу привыкнуть к этой жизни, когда приезжают на автомобилях

разные люди разных положений, кто выше, кто ниже. Не могу приспособиться к этой жизни.

Ей, человеку глубоко демократичному, которая провела всю свою жизнь среди страждущего люда, крестьян, сезонников, рабочих, стеснительно было выходить к гостям, которые были один знатнее другого.

Когда умерла его мать, Фадеев был в Кремлевской больнице. И он не смог (или не хватило сил) поехать проводить ее в последний путь. Он попросил меня это сделать и сказать несколько слов. Проводили ее, кроме близких, родных, старые дальневосточные друзья Фадеева еще по партийной работе, партизанской борьбе, во главе с Губельманом.

И вот сейчас я вижу его опять в саду Михаила Бубеннова, он продолжает свою добрую, облегчающую душу исповедь.

– Да, были, конечно, и бабы. Лучше сказать, женщины. Я не люблю это слово – «бабы». Мне не везло. Не везло потому, что духовное и физическое не могло объединиться в одной женщине. У меня могла бы получиться семья с Валей Герасимовой, но она совершенно невозможный человек. Я ничего не могу поделать с собой по отношению к своей теперешней жене. <...> Мне ближе всех оказалась теперь К. С. Я даже хотел на ней жениться. Но я не был с ней близок.