Чтение онлайн

Сталину нравилось «сбивать фасон» с Фадеева. Однажды на заседании правительства по вопросу о присуждении Сталинских премий Сталин (как мне рассказал Фадеев) с издевкой спросил его: почему в списке нет романа Панферова «Борьба за мир»?

– Что вы думаете по этому поводу, товарищ Маленков? – спросил Сталин входящего Маленкова.

Фадеев отвечал, что Комитет по Сталинским премиям не обсуждал этого романа, так как не считает его находящимся на уровне необходимых художественных требований.

– Мы другого мнения, товарищ Фадеев, – сказал Сталин, оглядываясь на присутствующих при этом Кагановича, Маленкова, Ворошилова и др. – Ну как, уважим предложение тов. Маленкова? Дадим Панферову премию? Я думаю, надо дать.

– Ты понимаешь, Корнелий, – говорил мне Фадеев, – беда в том, что Сталин сам когда-то писал стихи. У него плохой художественный вкус, и по этому поводу с ним спорить невозможно. Например, Сталин сделал мне такое замечание о «Молодой гвардии»: «У вас, товарищ Фадеев, слишком длинные фразы. Народ вас не поймет. Вы учитесь писать, как мы пишем указы. Мы десять раз думаем над тем, как составить короткую фразу. А у вас по десять придаточных предложений в одной фразе». Я попытался сослаться, что у Толстого тоже были фразы с придаточными предложениями. Но на это Сталин мне сказал, что мы еще для вас пантеон не построили, товарищ Фадеев, подождите, пока народ построит вам пантеон, тогда и собирайте туда все ваши придаточные предложения.

Фадеев по мере сил скрывал от всех, что творилось в его душе. Он изо всех сил стремился быть дисциплинированным членом партии, верным сталинцем. Свое заключительное слово на юбилейном вечере по поводу своего пятидесятилетия (а этот юбилей распорядился отпраздновать именно Сталин) Фадеев закончил словами какой-то молитвы, что он отныне всю свою дальнейшую жизнь и дальнейший труд посвятит делу Сталина и имени Сталина.

Уже готовясь к своей казни (я иначе не могу назвать его самоубийство), Фадеев переделал эти слова и заменил слово «Сталин» словом «партия», но постеснялся в новой редакции включить эту свою речь в книгу статей «За тридцать лет».

Это была трагедия человека, который был кристальным коммунистом, человеком бесконечной веры в людей. О нем можно было бы сказать словами Блока:

Он весь – дитя добра и света,

Он весь – свободы торжество!

Во имя того прекрасного и человеческого, о чем Фадеев сумел с такой целомудренной правдой рассказать в своем «Разгроме» и на многих страницах «Последнего из удэге», Фадеев 16-летним мальчиком вступил в партию, пошел в партизанскую борьбу. Этот прямо державшийся мальчик, «ушастик», как звали его, влюблен был в поэзию, знал множество стихов наизусть и отлично их читал. И вот он вошел в этот сложный мир, где все было запутано и извращено Сталиным. Фадеев не мог даже посметь открыто выразить свое несогласие со Сталиным в чем-либо, хотя и стремился всегда держаться с достоинством. Но его сбивали ударами железного кулака, совали носом в бериевскую грязь, стремились как можно больше замазать этой грязью. И все-таки, когда умер Сталин, Фадеев пришел в «Правду» и среди работников отдела литературы с необычайно вдохновенной силой рассказал о том, каким удивительным человеком был Иосиф Сталин.

Не знаю, как нес на себе Фадеев этот груз? Но я знаю, я видел, как иногда ему было тяжело, хотя видел его и в роли карателя тоже.

И вот я опять вижу его в саду во Внукове.

Под утро в воскресенье, 18 июня, Фадеев немного забылся сном на раскладушке, которую ему вынесли в сад. Под крышу он по-прежнему не захотел идти. Утром, после завтрака к Бубеннову приехали два поэта – С.А. Васильев и С.В. Смирнов. Фадеев пил меньше всех. Он по-прежнему сидел на узенькой маленькой скамеечке за зеленым столом, босой, небритый. Он был полон радушия к людям, от него веяло теплом и дружелюбием. Каждому он хотел сказать что-нибудь приятное. Он хотел, чтобы забыли о том, кто он. Он говорил Васильеву, хватаясь руками за голову:

– Сережка, как я перед тобой виноват! Боже мой, как я перед тобой виноват! Я же люблю твои стихи. – При этом Фадеев читал некоторые стихи Васильева наизусть. – Я еще во время войны должен был провести тебя на Сталинскую премию.

– Что делать, Саша. Ведь я во время войны не мог от тебя забеременеть.

– Ах, вот как ты бьешь. Ну что ж, бей. Я это заслужил. Ты это про Z. говоришь, я знаю. Было это у Антокольского на квартире. Было в гостинице «Москва». Была такая полоса, когда я не выходил из «штопора». Но, как сказано у Пушкина, «но строк печальных не смываю».

В начале войны Фадеев был назначен заместителем начальника Совинформбюро (начальником был А.С. Щербаков). Но случились срывы. Фадеев очень тяжело переживал народную трагедию отступления. Иным казалось, что Фадеев был, глядя с фасада, неуязвимо официальной личностью с холодными глазами и ничто не могло тронуть его железного сердца. Но это было не так. Фадеев, подобно Маяковскому, который тоже имел громоподобный голос и позу неудержимо устремленного вперед человека, в действительности был очень ранимым человеком. Таким людям, с такой легкоуязвимой душой, трудно живется на белом свете в наше крутое и неумолимое время. Не выдержал Фадеев обрушившихся событий. Дрогнули его нервы. Скрылся он где-то на квартире на Красной Пресне и окунулся в хмель, чтобы забыться, отвести хотя бы на несколько дней те страшные видения, которые сам видел, выезжая на фронт, не боясь там подставлять грудь под пули. А вот воображение художника не выдержало их.

А.С. Щербакову понадобился Фадеев по делам службы. Нет Фадеева. Нет его дома, ни в редакции, неизвестно где скрылся заместитель начальника Совинформбюро. Пришлось позвонить все тому же Лаврентию Павловичу. А Лаврентий Павлович, конечно, глаз не сводил с генерального секретаря Союза писателей. Послали фельдъегеря за Фадеевым, вызвали в ЦК. Под председательством Маленкова было заседание секретариата.

– Я хоть и был членом ЦК, – рассказывал мне Фадеев, – но сидел в приемной комнате как проситель. Сжался весь, напряглось у меня все внутри. Думаю, скажу сейчас Щербакову (а мы оба друг друга терпеть не могли) такие слова, за которые меня не только из ЦК, но и из партии вышибут. Я ненавидел Щербакова за то, что он кичился своей бюрократической исполнительностью, своей жестокостью бесчеловечного служаки. Но вот вышел из комнаты, где происходило заседание, А.А. Андреев2, подошел ко мне, посмотрел мне в глаза, на сведенные брови, почувствовалось ему какое-то отчаяние мое, и он положил мне на плечо руку и сказал тихим простым голосом:

– Что с вами, товарищ Фадеев? Нехорошо вам, голубчик?

И вдруг пропала у меня вся моя силовая выдержка, вся напряженность, неудержимо хлынули слезы, и я закрыл лицо руками.

– Ничего, товарищ Фадеев, – сказал мне Андреев, – ведь тут ваши товарищи сидят. Разберемся как-нибудь в вашем горе.

– Ты знаешь, Корнелий, спас меня Андрей Андреевич. Как-то вышло с этими слезами все тяжелое, что накопилось в душе. На секретариате дали мне только выговор, хотя Щербаков и требовал моей крови. Я уж не знаю, как вышел с этого заседания, как домой пришел.

И вот опять я вижу Фадеева босым в саду, за столиком, выкрашенным в ядовито-зеленый цвет.

Фадеев упоминал многих женщин, с которыми он был интимно близок. Но ни об одной он не сказал плохо. И теперь, в этом состоянии ослабления всех скреп, он не плюнул вдогонку ни на один подол. Только об одном человеке он говорил с возмущением, с презрением и почти с ненавистью – о Симонове.

– Нет, ты понимаешь, что было. В прошлом году осенью я вот так вынужден был зайти к нему, как к тебе. Я шел из «шалмана» и, переходя речку, свалился, измок весь и зашел к Симонову, чтобы обсушиться и прийти в себя, прежде чем вернуться домой. <...> Он велел своему сторожу передать, что «занят срочной работой». А ведь я Фадеев. И симоновский сторож меня повел к себе, раздел, уложил к себе на кровать, помыл меня.

Рассказывая обо всем этом, Фадеев, не стесняясь присутствовавших при этом четырех людей – Бубеннова с женой, Васильева и Смирнова, – плакал, вытирая слезы грязным носовым платком, каким вытирал руки, которые мыл в ручье, когда жил в лесу.

– Симонов однодневка. Это не художник. В конце концов, это карьерист высокого масштаба, хотя я и признаю, что он очень способный человек.

– Так тебе и надо, суке, – говорили Фадееву Бубеннов и Васильев. – Ты сам его породил. Вот теперь и пожинай то, что посеял.