Чтение онлайн

Он понял, о чем его просил Фадеев. Фадеев просил, чтобы Сталин повторил свои рассказы о Ленине на собрании писателей-коммунистов 19 ноября15, которое было неделю назад, тоже у Горького. Павленко (а позже и Фадеев) мне передавал, что Сталин тогда говорил замечательно. Он рассказывал редкие, интимные вещи из жизни Ленина, о которых никто не знает.

– Ленин понимал, что умирает, – говорил Сталин, – и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия.

«Вы самый жестокий человек в партии, – сказал Ленин, – вы можете это сделать».

– Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так я и не дал. И вот раз поехали мы к Ильичу, а он и говорит, показывая на меня:

«Обманул меня, шатается он». Никто тогда этой фразы понять не мог. Все удивились. Только я знал, на что он намекает: о просьбе Ленина я тогда же доложил на Политбюро. Ну, конечно, все отвергли его просьбу. Вот Гронский знает про это.

Сегодня, в присутствии беспартийных, Сталин не хочет повторять этот разговор.

– Ну что же, выпьем за великого человека, – перебивает Сталин снова Фадеева.

Все встают, и кое-кто поспешно наливает свой стакан, чтобы присоединиться к тосту. Малышкин хочет чокнуться со Сталиным, но стесняется. Он потихоньку об этом говорит Фадееву. И Фадеев провозглашает:

– Товарищ Сталин, писатель Малышкин хочет с вами лично чокнуться.

Сталин протягивает стакан через стол.

– Ну что ж, давайте.

Павленко:

– Это уже плагиат, товарищ Сталин.

Мы смеемся. Павленко на вечере 19 октября от полноты чувств, подогретых вином, поцеловался со Сталиным. Скромный Малышкин только чокается.

– Выпьем за здоровье товарища Сталина, – громко возглашает Лу-говской. Но в то время, когда мы все собирались присоединиться к тосту, Никифоров, сидевший напротив и уже изрядно отдавший дань угощению своего визави, который нещадно наливал своим соседям полные стаканы водки, встал и буквально закричал:

– Надоело! Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось ему это даже надоело слышать...

Сталин тоже поднимается. Через стол он протягивает руку Никифорову, пожимает его концы пальцев:

– Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело это уже.

Писатели собираются петь. Фадеев уговаривает Шолохова спеть с ним вдвоем. Шолохов смущен. Рядом с высоким Фадеевым Шолохов кажется маленьким. Он стоит в темной шерстяной рубахе, с голой, стриженой, большой головой и неловко улыбается. Он ищет [,как] избежать общественного внимания. Фадеев запевает один. Ему подтягивают. Горький сидит по-прежнему молчаливо, будто недовольный. Поют песни. Поют не особенно дружно; Фадеев, на мотив песни «Вышла Дуня за ворота, а за нею солдат рота», тут же сочиняет частушки, в которые вплетает имена руководителей – Ворошилова, Молотова и других. Но получается не очень складно: «Вышел Ворошилов за ворота, а за ним солдат рота». У всех ощущение, что вечер слишком рано потерял свои очертания и превратился в вечеринку с вождями. Но вот встает Сталин. Я не помню, предшествовала ли этому новая просьба выступить с чьей-либо стороны. Вернее всего, нет, потому что Сталин, поднявшись со стула, ищет как бы мотивировки своему выступлению.

– Ну как, сказать им? – спрашивает он Горького, сидящего рядом справа. – Надо говорить?

– Надо, надо. Просим, просим, – загудели мы все. И Горький тоже своим баском поддерживает общую просьбу.

– Ну, тогда садитесь, я буду говорить минут двадцать.

Собрание снова собрано в один узел. Все замолкают, придвигаются со стульями ближе к оратору. Кто сидит, кто стоит, окружив Сталина тесным полукругом.

– Ну, в чем сущность сегодняшнего собрания? Сущность его во взаимоотношениях партийных и беспартийных. В этом гвоздь вопроса.

Сталин говорит очень покойно, медленно, уверенно, иногда повторяя фразу. Он говорит с легким грузинским акцентом. Сталин почти не жестикулирует. Сгибая руку в локте, он только слегка поворачивает ладонь ребром то в одну, то в другую сторону, как бы направляя словесный поток. Иногда он поворачивается корпусом в сторону подающего реплику. Его рука очень бела и суховата. Рука человека, привыкшего перелистывать книги и бумаги. Его ирония довольно тонка. Сейчас это не тот Сталин, который был в начале вечера, Сталин, прыскающий под стол, давящийся смехом и готовый смеяться. Сейчас его улыбка чуть уловима под усами. Иронические замечания отдают металлом. В них нет ничего добродушного. Сталин стоит прочно, по-военному.

– Сначала мы собрали партийных...

Сейфуллина:

– Мы слышали об этом...

Сталин:

– Ничего не поделаешь, товарищ Сейфуллина. Привычка у нас, у большевиков, такая. Обычай такой. Сначала собираем партийных и говорим вплотную. Чистим друг друга. А уж потом, когда выходим, то с единым мнением, которое каждый обязан защищать. Тут – защищай каждый свое, а когда уж постановили – то защищай партийное мнение. Хорошая привычка. Проверена всей нашей работой. Так и мы, товарищ Сейфуллина, сначала собрались партийные и в своей среде проверили, хорошее ли это мероприятие – вводить рапповцев в Оргкомитет. А теперь мы это вместе с вами обсуждаем, обсуждаем всю нашу работу. Как нас учил Ильич? Он всегда говорил, что проверяй работу партийных беспартийными. И наоборот. Партийные проверяют беспартийных. Чем сильна наша партия? Тем, что она имеет поддержку среди широчайших масс беспартийных. Разве мы не знаем, что среди членов партии встречаются мерзавцы и приспособленцы. Мы изгоняем их всячески из нашей среды. Изгоняем, в частности, и на чистках. Время от времени мы чистим нашу партию. Это большое событие в жизни партии. И на чистку мы приглашаем беспартийных. Потому – что значит человек беспартийный и хотящий работать с нами для победы социализма? Это значит, что у него еще чего-то не хватает. Что-то он еще не понимает. Значит, надо ему объяснить. Партийных мало, а беспартийных гораздо больше. Что было бы, если бы

масса беспартийных рабочих не шла за партией? Значит, надо уметь создавать влияние, вести за собой. Оттолкнуть сочувствующего человека, – я не говорю здесь о врагах, о них сегодня нет разговору, – оттолкнуть сочувствующего человека легко, а завоевать его доверие трудно. «Пущать страх», отбрасывать людей легко, а привлекать их на свою сторону трудно. За что мы ликвидировали РАПП? Именно за то, что РАПП оторвался от беспартийных, что перестал делать дело партии в литературе. Они только «страх пущали»...

Говоря эти слова, Сталин подчеркивает их иронию. Он делает движенье кистью руки, выбрасывая пальцы врозь, и хитро улыбается под усами.

– А «страх пущать» это мало. Надо «доверие пущать». Вот что. Вот почему мы решили ликвидировать всякую групповщину в литературе. Групповщина создавала нездоровую обстановку, не располагала к доверию. Мы распустили все группы и побили самую большую группу – РАПП, которая ответственна была за групповщину. Теперь мы от всех партийных литераторов будем требовать проведения этой политики.

Чумандрин стоял прямо перед Сталиным через стол и смотрел на него, моргая, чуть-чуть навеселе, надув пухлые розовые щеки. Он обронил с невинным видом:

– Что ж, мы не возражаем...

– То есть как это «не возражаем»? Исполнять надо, – вмешался шутливо Ворошилов.

– Не возражать – мало. Надо работать для этого, – добавил Сталин.

Все засмеялись. Чумандрин густо покраснел. Но Сталин улыбкой снял со счетов общего внимания его реплику.

– Союз писателей тоже как мы организовали? – продолжает Сталин. – В центре – крепкое ядро коммунистов (при этом Сталин делает круговое движение рукой), и вокруг него широкий слой беспартийных. Там, во фракции у себя, деритесь сколько угодно. Никакого покоя и единодушия быть, конечно, у вас не может. Такое единодушие быва-