Чтение онлайн

ет только на кладбище (общий смех). Но коммунистическая фракция должна быть единой. Коммунисты должны вести писателей за собой.

Вот тут выступала Сейфуллина. Кто виноват, что она не верит Авербаху? Авербах виноват. РАПП виноват. Сейфуллина не одна. Я знаю, что и другие так думают, только боятся говорить. Про нее сказали, что она трусиха. А вот она оказалась смелее всех. Она сказала «правду-матку», то, что все думали. Мы должны считаться с беспартийными писателями. Они беспартийные, но они знают жизнь и умеют ее изображать. Они тоже делают наше дело. Писателей гораздо больше, чем вы думаете. Сейчас придут тысячи и десятки тысяч новых писателей из молодежи, обучавшейся грамоте. И в этом наше счастье. В большинстве это будут беспартийные. Надо уметь работать с ними. Вот в чем задача нашего будущего Союза писателей, В нем должны быть созданы условия работы для каждого советского писателя, стоящего на платформе советской власти, сочувствующего коммунистическому строительству.

И вот еще о чем я вам хотел сказать. Еще о двух вещах (всего о трех вещах). О чем писать? Стихи хорошо. Романы еще лучше. Но пьесы нам сейчас нужнее всего. Пьеса доходчивей. Наш рабочий занят. Он восемь часов на заводе. Дома у него семья, дети. Где ему сесть за толстый роман. Вот у вас, товарищ, – продолжал Сталин, обращаясь к одному из писателей (к Панферову), – сколько томов в вашем романе? Три тома. Где же рабочему сразу осилить их. Конечно, это не значит, что вы должны прекратить писать романы. (При этих словах Сталин откидывается корпусом назад и улыбается.) Не поймите меня так. Но пьесы сейчас – тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ. Не случайно, что буржуазный класс в начале своей истории выдвинул самых крупных гениев в драматургии. Шекспир, Мольер. Буржуазия была тогда более народна в сравнении с феодалами, с дворянами. Мы, наша республика, сейчас более народная республика по сравнению с буржуазией. А пьесы – это сейчас самый массовый вид искусства в литературе. Мы должны создать свои пьесы. Вот почему пишите пьесы. Только хорошие пьесы, художественные произведения. (Среди писателей веселое оживление, раздаются голоса: «Постараемся».)

И наконец, последний вопрос о материальной базе будущего Союза писателей. Надо сделать все, чтобы обеспечить вашу работу. Вот мы построим литературный институт...

Вашего имени, Алексей Максимович, – говорит Сталин, поворачиваясь к Горькому и дружески кладя ему руку на плечо.

В этом институте будет воспитываться та молодежь, о которой я говорил, кадры новые. Вокруг института – мы место выберем где-нибудь хорошее, возле города – надо создать поселок, что ли...

– Писательский городок, – подает кто-то реплику.

– Надо, может быть, гостиницу, чтобы в ней жили приезжающие из республик писатели, столовую, библиотеку большую, на миллион томов для начала, все нужные учреждения. Мы дадим на это средства. Это обойдется недорого. Это все с лихвой окупится. Обо всем этом должен заботиться будущий Союз писателей. Об учебе, об организации поездок писателей и т. д.

– А с бумагой как? – задают вопрос.

– И с бумагой можно устроить. Это все дело Оргкомитета. Обо всем этом должен позаботиться Оргкомитет или Союз писателей. Нельзя норовить свалить все на правительство или ЦК. Вот тут говорили, что Союз писателей – это не профессиональный союз. Почему не профсоюз? Почему он не должен заботиться о всех сторонах жизни своих членов? Ну, вот все, что я хотел сказать.

Сталин садится, и сразу шум и движение возобновляются с новой силой. К возбуждению вином прибавилось возбуждение речью. Настроение приподнятое. Снова звенят стаканы. Сталин щедро подливает соседям. Я обхожу стол позади Сталина, Горького и Ворошилова и подсаживаюсь к Молотову.

– Выпьем за здоровье товарища Сталина, – кричат несколько голосов.

На этот раз все дружно поднимаются и пьют за здоровье Сталина. Кто-то снова запевает песню. Шум, шум.

– Выпьем за самого скромного из писателей, за Мишу Шолохова, – кричит Фадеев, который уже сам изрядно выпил.

Сталин снова встает с бокалом в руке.

– За Шолохова! Да, я забыл еще сказать вам. Я хотел сказать еще о том, что производите вы...

Сейчас Сталин опять иной. Он говорит застольное слово.

Он тамада. Он шутит.

– Есть разное производство: артиллерии, автомобилей, машин. Вы тоже производите товар. Очень нужный нам товар. Интересный товар. Души людей. Тоже важное производство. Очень важное производство – души людей.

Ворошилов тут и подает свою реплику, о которой я уже сказал. Киршон тоже что-то хочет вставить. Но Сталин, кажется, не хочет замечать метафорической остроты своего определения. Он развивает его дальше.

– Все производства страны связаны с вашим производством. И оно невозможно без того, чтобы не знать, как человек входит, как он участвует в производстве социализма. Вот тут кто-то правильно говорил, что писатель не должен сидеть на месте. Он должен знать жизнь страны. (Сталин кивает рукой приблизительно к тому месту, откуда выступал Никулин.)

– Это Никулин сказал, – подаю я реплику.

– Правильно сказал Никулин. Человек перерабатывается самой жизнью. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. Вы – инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей и за самого скромного из них, за товарища Шолохова!

Сталин снова садится, и снова возобновляется общий шум. Впрочем, шум теперь не утихает окончательно и во время выступления Сталина. Многие его даже не слушают. Все переговариваются. Пьют. Ходят. Курят уже в столовой. Я и Катаев беседуем с Молотовым и Кагановичем. В конце стола несколько человек затягивают песню. Киршон, Леонов, Авербах осаждают вопросами Сталина. Вечер теперь теряет свои очертания и как бы течет по нескольким руслам. Я силюсь не упустить из внимания, что там говорит Сталин. Горький молчит. Но мне мешает шум, общее рассеяние, отдаленность от Ста-

лина тремя людьми. Сталин же оживлен и готов вести беседу дальше. Теперь он ведет вечер и охотно отвечает на все вопросы. Он даже приветлив, как в своей компании.

– Товарищ Сталин, а как вы смотрите на роль мировоззрения, – спрашивает Киршон.

Сталин начинает отвечать сидя, но тотчас встает, чтобы все его слышали.

– Вы говорите: диалектический материализм, диалектика. Можно быть хорошим художником и не быть материалистом-диалектиком. Были такие художники. Шекспир, например.

– И Пушкин, – добавляет Никифоров.

Авербах громко:

– Да, но мы хотим создать социалистическое искусство, товарищ Сталин.

Никулин:

– Смотрите, смотрите, не успели его еще ввести в Оргкомитет, а он уже кричит, и кричит уже на Сталина.

Все хохочут. Но Сталин продолжает спокойно:

– Мне кажется, если кто-нибудь овладеет как следует марксизмом, диалектическим материализмом, он не станет стихи писать, он будет хозяйственником или в ЦК захочет попасть. Теперь все в ЦК хотят попасть.

Общий смех.

– Разве поэт не может быть диалектиком? – спрашивает Лугов-ской.

Сталин:

– Нет, может. И хорошо, если он будет диалектиком-материалистом. Но я хочу сказать, что, может быть, ему не захочется тогда стихи писать. Я шучу, конечно. Но вы не должны забивать художнику голову тезисами. Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не

заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм.