Чтение онлайн

o:p /o:p

o:p /o:p

6 o:p/

o:p /o:p

Как известно, героиня «Полета в Ерусалим» ни разу не названа по имени. Но внимательный читатель не пропустит — «дева Мария подарила тебе свое имя — лучшее на земле». Остается удивляться, что признание прошляпили все. Мы спешили, мы глотали «Полет в Ерусалим», мы паникерствовали, видя, как пропадают копии машинописи. Кто же зимой 1979-го мог догадаться, что полет в земной судьбе совершен? Еще год — и застучат типографские машины — разлетится «Ерусалим», где только возможно... o:p/

А мы — трепетали. Мы знали Ванечкину привычку терять рукописи — он мог оставить их, например, в поезде. Завернуть съестное. Запалить в куче жухлых листьев. Растопить для друзей баньку. Тем более — для Зойки-мотоцикл. o:p/

Вот почему Маруся не вернула машинопись, а на расспросы Вадика говорила тихо — нет, не давал, и я не читала. Слишком дорог ей стал курочкинский Аполлон. o:p/

Она поняла это, когда свалилась с гриппом в январе 79-го и не смогла приехать с нашей компанией к нему повеселиться на Святки. Весь февраль проболела. Утин, впрочем, по телефону уверял, что Марусенька еще ничего, а вот он — кха-кха-ха — совсем рас — тпрфы-ы! — расклеился... Это и был его метод — горсточка серо-белых таблеток. В случае любых затруднений. К примеру, когда ему вдруг попомнили, что он был в списке двенадцатым после Твардовского. Девятнадцатым после Пастернака (статья «Юные 1920-е» — он либо перепечатывал ее, либо позабывал). Хотели попереть с кафедры. Зарились на кресло. Слюнки текли из-за Пиотровского, Мухарчука. На «ты» — подумайте! — с Арагоном. Лиленьке Брик привозил духи прямо с Елисейских полей, с накорябанной весточкой от Шанель. Оккупировал дворец Морозова, лапшу вешает про франко-русскую дружбу... o:p/

А Утин на все — чистый взгляд, горсть таблеток. Он был прав, говоря, что гуманность власти склонна увеличиваться. Преувеличиваться? — провокаций Вадика не желал слушать. И с женой, когда взбрыкивала, дергал за эту струнку. Не так, чтобы переусердствовал. Симпозиум переводчиков в Милане? Поведут любоваться крышей собора? Славно. Жаль — он отсыпал незаметно горсть — у меня намечено то-то. На кафедре — она начинала волноваться — роют? Промолчит, но многозначительно. Еще горсть. Зачем, с другой стороны, Милан, если профессор Фриу ждет нас в Париже? Что понимает он в итальянских переводах? — защищалась она. Зато покажет тебе библиотеку самого Мазарини. Своего рода пряник. Наконец она замечала таблетки. Что это? (И тревожилась.) Так... Он умел меланхолически улыбаться. Поезжай, тебе важно, но когда вернешься, могу, извини, умереть. Допустим, инсульт. Опять-таки извлекал из возраста пользу. o:p/

Так и с наездами в Курочки. Разве вы (т. е. вся компашка) не наведывались туда на прошлой неделе? Нет, две недели назад. Впрочем, она, зная его слабость к великим, пускала в ход без пяти минут академика Аверьянова. Стопроцентно. Кстати (Утин морщился), что за дурацкая кличка — Самсон? Сильвестр — она поправляла тихо. Ну, разница... Это придумал сам Сережа... А-а-а... Ну конечно, приходилось приврать. Прозвища в Курочкинской республике порхали с согласия Аполлона. o:p/

Они сидели после майской грозы в саду у него — весело, когда чувствуешь, что скамейки сушатся об вас, — и она спросила: а мое какое прозвище? Вадик захохотал похабно (ему позволено). Сашка-на-сносях задышала от злости. Лезет — куда! — попискивали ее глазенки. Сильвестр откинул голову, засмотрелся на небо (придумывал?) o:p/

— Принцесса Греза, — без форсу объявил Ванечка. А как, в самом деле, еще? o:p/

Чтобы ездить к нему, чтобы видеться с ним у Сильвестра в келье Молочного переулка (Ванечка любил толкнуть абажур — пусть пляшет, так делают, разъяснял он спокойно, монахи в Святой земле, в монастырях пустыни на ночных службах — паникадило раскачивают и голосят — ах, счастье!), чтобы его и Франческу (для приличия), а значит, и Ромушку (он говорил, что губы Франчески против воли заманивают, а Франческа глупо смеялась), а значит, и всех затянуть на вернисаж, бенефис, премьеру, в консерваторию — будет concertare <![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> сам Рихтер, чтобы просто видеть, одного его видеть — Маруся придумала — ничего иного не получилось — придумала Утина всюду таскать с собой. o:p/

Его зеленое лицо старательно отравляло каждый праздник. Хотя в мастерскую Саши Луцевича он, кажется, никогда не заходил. Собак боялся. Не покусают! — тпрфы-ы! — растолковывал насмешничающим — аллер — тпрфы-фы! — аллергия. Нет, не на шерсть. На корм в шариках. Соня-рыжик доставала такой в Москве в 1970-е! Пусть четвероногие Запада бесятся с жиру, нашим можно кашу давать. Увы, сентенции Саши Луцевича не слушала. Через кого доставала? Через жену Пола Мейверта, рубахи-парня для всех диссидентов? Или Франческу? Не догадаетесь. Когда шарики с сухим стуком козьих орешков высыпались в собачьи миски, Соня говорила (без всякого выражения, буднично): o:p/

— Ванечка намедни на ковре-самолете слетал. Такой добрый. o:p/

Да, как не помнить посиделки у Саши и Сони в волшебном подвале на Басманной, в обществе нас всех и Франчески, с которой уже крутил Ромушка, но Франческа рассчитывала еще на другое — и проглатывала глазами Аполлонова — а он, как положено, называл ее дурочкой — что было высшей степенью ласки — кстати, Франческины надежды, еще одно доказательство, что мы ни о чем не догадывались, — если бы Франческа знала, не позволила бы себе ни взглядов, ни вздохов. Она для Маруси была другом верным. Еще в подвал приползал кто-нибудь (не только псам собачья радость в зубы, не только праздник для botolino <![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> ) — Миша-разгуляй, Ольга Меандрова (собой довольная, а главное — нарасхват, искусствовед — Ромушка при ней сидел грустно-мрачный), Дюдюнечка-знахарь (он порывался вылечить Ромушку от цирроза), какая-то Тяпа с тоскующими глазами, всех не вспомнить. Даже в «море волнуется» играли взрослые дураки! Ванечка, впрочем, прислонясь к косяку, стоял с папироской философа-бродяги. Даже в «бутылочку»! Попутно предложив Сильвестру сочинить магистерскую диссертацию на тему: что более нравственно — бутылочка с питием или бутылочка с объятием . Ромушка (ну конечно!) лез через стол к Франческе, она визжала. Потом, раскрыв на сочных коленках Данте, начала декламировать. Передразнивала разные голоса, диалекты. Римляне до сиесты и после. Сонные сицилийцы. Шестиклассник на школьном празднике. Итальянец, проживший лет двадцать в Нью-Йорке. Профессор-педераст на склоне лет. o:p/

Там, на Басманной, Ванечка впервые читал «Ерусалим» на «широкую» публику. Ему аплодировали. Заставили испить шампанское из ведерка. Я удивился, почему у Маруси тревожный взгляд. Они были уже на «ты», но только что на «ты». Кто-то сказал, что Тяпа с пятью детьми снова вышла замуж. Тяпа не протестовала. От ее улыбки веяло матриархатом. К тому же мужа рядом не было, а из пятерки отпрысков на полу стучал коленками годовалый. Время от времени Тяпа совала ему титьку, а Франческа кричала — «Russa Madonna!». А вот Сашка-на-сносях Тяпу терпеть не могла. Если бы Тяпы рядом не было, Сашка распластала бы ее аморализм — с пятью-то детьми — за мужика, который на восемь (на двенадцать?!) лет младше! Ванечка тискал младенца (Тяпа матерински млела) и вдруг сказал прямо в ухо Марусе: «А ты — смогла бы?». То есть как Тяпа — сбежать. Признаюсь, мне до сих пор неловко, но я сидел рядом и слышал. Что ответила Маруся своему безнадежному рыцарю, она, мать не пятерых, но двоих детей, жена таблеточного мужа, любившая смеяться, но не любившая театра в жизни; когда было необходимо — решительная до бесстрашия — ее поманили в красную партию, а она расстегнула ворот и показала крестик свой золотой (от бабушки Олсуфьевой), что ответила? o:p/

«Я? — Она накрутила на палец локон. — Да». Может, сказала так из протеста? Утин только что звонил («...какой-то кретин обрывает телефон...» — шипел в коридоре Вадик) и просил передать, что вызвал такси по адресу мастерской. Он был заботлив. o:p/

Впрочем, в жизни случаются комические сюжеты. В такси укатили Ромушка и Франческа (Дюдюнечка со своими успел запрыгнуть, а Вадик возмущенно протиснуться). Соня-рыжик побежала в ветеринарку с очередным бедолагой. Саша Луцевич спал в вольтеровском кресле, держа прямо спину и открыв рот, — он считал, что бросать гостей в высшей степени неприлично. Ванечке и Марусе никто не мешал. «Что вы делали?» — спросил я на следующей день несколько раздраженно, ведь топать по ночной Москве довольно глупо, если была возможность остаться в мастерской. o:p/

— Мы? — никогда у Ванечки не были глаза счастливы так. — Мы говорили. o:p/

o:p /o:p

7 o:p/

o:p /o:p

Мне вспоминается конец мая 1979-го: Ванечка еще без нимба славы, но что-то посвечивает. Нет, «Ерусалим» был опубликован позднее, но подслеповатые копии машинописи на черном рынке уже прочно заняли место рядом с Камасутрой, «Протоколами Сионских мудрецов», речью Черчилля о Сталине якобы из Британской энциклопедии (самоделка мудрецов лубянских — надо как-то развлечься?) и даже серией черно-белых ню — что означает высшую степень народного признания. На Кузнецком мосту (главная точка книжных жучков тех лет) «Путешествие на бесе» извлекали из тайника в... водосточной трубе! И за полторы сотни! За такие деньги честный труженик горбатился месяц. Излишне объяснять, что из кузнецких денег автор не получил ни шиша. Впрочем, спустя год и западные поклонники Аполлонова оказались не лучше. o:p/

Невозможность перечислить гонорар объясняли чем угодно: драконовскими порядками красной Москвы, запутанной историей с авторскими правами (кажется, их переписал на себя упомянутый Пол Мейверт — но я не верю), полулегальным положением самого Аполлонова (он опять потерял паспорт и опять нигде не работал, наплевав на тогдашние человекожевательные законы о тунеядцах), да какие вообще могут быть гонорары, если перед читателями не литературное произведение в привычном смысле, а крик из подполья? o:p/