Чтение онлайн

Международные рейтинги стригут все институты под одну гребенку, игнорируя своеобразие разных образовательных моделей. Таких моделей две. "У истоков современного университетского образования лежат две противоположные тенденции: одна — нацеленность на получение и тиражирование знаний; другая — стремление получить практическую высококлассную подготовку. Эти две тенденции дали начало двум основным теориям университетского образования: теории либерального и теории утилитарного образования. Сторонники либерального образования считали, что оно должно быть нацелено на потребности отдельной личности, а не общества в целом. Их противники утилитаристы, прежде всего, подчеркивали полезность образования для общества. Согласно их точке зрения система образования должна <…> решать насущные социальные проблемы".В первом случае цель образования — поиск истины, во втором — получение прагматической "прогрессивной" подготовки [15] . (В России последних десятилетий XIX века две модели нашли воплощение в среднем образовании — в классических гимназиях и в реальных училищах.) Первое направление — Гумбольдтовское, второе — Ньюменовское. В немецкой и — несколько иначе — в британской традициях главным стало получение фундаментальных научных знаний, немецкое образование было предназначено прежде всего готовить ученых, французское — государственных деятелей, американское — специалистов в развивающихся отраслях [16] . Именно немецкая университетская (гумбольдтовская) модель, хотя и в существенно трансформированном в интересах подготовки чиновничества виде [17] , была положена в основу отечественного высшего образования в XIX веке. "Как известно, в Новое время в Европе существовало два типа университетов: университет как автономная ученая корпорация (более архаический, сформированный еще Средневековьем) и университет как государственное образовательное учреждение, ставящее прежде всего утилитарные цели подготовки образованных чиновников, учителей, медиков. <…> Московский университет сформировался как сочетание этих двух принципов" [18] .

Критерии, применяемые в международных рейтингах, можно признать хотя бы относительно адекватными применительно к естественно-научным и техническим университетам или специализациям прикладного характера. Здесь практическая польза в принципе поддается измерению. Но ни передача и усвоение фундаментальных знаний в естественно-научной области, ни гуманитарное образование так не измеряются.

Я готов был бы согласиться с мнением Бориса Деревягина: "Что касается качества образования, то оно фактически не учитывается ни в одном рейтинге. Ни один рейтинг не учитывает, как учит университет". Не согласен я лишь с утверждением, что "это может быть измерено только на основе анализа изменения качества студентов по мере обучения, соотношения затрат на обучение студента и общественных дивидендов от его трудовой деятельности как выпускника" [19] . Это просто не поддается измерению по своей сути. Далеко не всегда можно измерить и "общественные дивиденды": как, например, измерить вклад выпускника, ставшего ученым-гуманитарием? Что же до соотношения затрат на обучение с этими неосязаемыми "дивидендами", то такой измерительный принцип способен только спровоцировать еще большее усечение расходов на образование: меньше затрат — эффективнее институт.

Я не вправе оценивать уровень зарубежного образования и науки в технической и естественно-научной областях. Что же касается гуманитарии эпохи постмодерна и постструктурализма, мне не видно, чтобы иноземцы на порядок превзошли российских ученых и преподавателей. Американская университетская система, выигравшая во всех рейтингах, в этом отношении не образцовая. Причем по мнению самих американских профессоров. Замечательный российский филолог Михаил Гаспаров вспоминал: "...в университетах, где я бывал, меня сразу предупреждали: студенты в Америке плохие, а аспиранты хорошие" [20] . Автор этих строк слышал от американских преподавателей несколько иное мнение: средний уровень американского студента-гуманитария выше, чем российского, но лучшие российские студенты безусловно превосходят американцев.

Так или иначе, ориентация на международные рейтинги и проникновение в "золотую сотню" как концептуальная цель реформы российского образования — приоритеты отнюдь не бесспорные. Любые изменения в образовании страны должны диктоваться прежде всего национальными интересами. А их не видно. В моем лексиконе никогда не было такого монструозного выражения, как "низкопоклонство перед Западом". Но оценить завороженность мировыми рейтингами иначе я, увы, не могу. Хочется воскликнуть вместе с одним истинно умным и европейски образованным персонажем: "Хоть у китайцев бы нам несколько занять / Премудрого у них незнанья иноземцев…". Сейчас Китай открыт миру. Но рейтинг образовательных институтов китайцы ввели собственный — Шанхайский.

Впрочем, весь скепсис по поводу международных рейтингов просто несоизмерим с вводящим в ступор изумлением перед доморощенными критериями — перед той доселе неведомой миру зверушкой, перед тем облым, оз о рным и стозевным чудищем, которым в прошлом году разродился российский Минобраз.

Мы рождены, чтобы Кафку сделать былью

Минобраз родил рейтинг. На протяжении минувшего лета, когда преподы и студиозусы безмятежно нежились на вакациях под теплым солнцем, в тиши кабинетов Министерства образования вызревал собственный рейтинг эффективности российских институтов. Оценивать решили незатейливо: всего только по пяти критериям, коими оказались: средний балл ЕГЭ абитуриентов; количество иностранных студентов; количество квадратных метров на студента; затраченные на научные исследования деньги; общее количество бюджетных и внебюджетных денег в расчете на одного преподавателя. Не буду повторять все убийственные критические высказывания профессионального педагогического цеха по поводу этих измерительных инструментов, изобретению которых позавидовали бы даже высокомудрые щедринские градоначальники [21] . Как выразился первый заместитель председателя Комитета по образованию Государственной думы Олег Смолин, "на мой взгляд, мониторить вузы по таким критериям — это все равно, что измерять температуру тела спидометром, а кровяное давление в децибелах" [22] . Ведь очевидно же: средний балл ЕГЭ определяется конкурсом, а конкурс — прежде всего престижностью избираемой профессии, а не качеством обучения. Даже самому вдохновенному космополиту понятно, что число забугорных студентов не может быть одним из главных мерил при реформировании национального образования (А ко многим институтам и специальностям оно вообще не может быть применено по самой их специфике.) Можно только дивиться, чье погруженное в сон разума сознание сочло, что квадратные метры как-то связаны с уровнем преподавания. (Самым эффективным, как ехидно заметили критики, следует признать институт, отчисливший почти всех учащихся.) И кроме того, институты не сами выбирали размеры учебных корпусов: здания им в разные времена выделило государство. Проведение научных исследований вообще не может быть критерием для большинства институтов, кроме тех, что причислены к числу научно-исследовательских, то есть культивируют и развивают фундаментальную науку. Но не менее изумительно, что ценность научных исследований измеряется не результатами, а затратами. Количество бюджетных и внебюджетных денег — критерий чисто "бухгалтерский", а не образовательный. К тому же институты государством финансируются не на равных условиях. (Показательный пример — дополнительные выплаты техническим учебным заведениям или национальным исследовательским университетам; совершенный финансовый эксклюзив получила по целому ряду причин Высшая школа экономики.) Причем все институты — в том числе и признанные теперь Минобразом филиалами конторы "Рога и копыта" — некогда от самого министерства получили государственную лицензию!

Получается: Министерство образования сначала раздавало кому допинги, а кому пинки, а потом, пошуровав-помониторив, стало больно сечь "аутсайдеров" свежими рейтингами. Отстающих было решено "лечить" внушениями, "тяжелобольным" — выписать новое руководство или присоединять к "здоровым". (Методы санации довольно сомнительны и несколько отдают шарлатанством: смышленые оппоненты резонно заметили, что после присоединения "больного" к "здоровому" может заболеть "здоровяк", а мающийся неэффективностью институт отнюдь не выздоровеет. К тому же при значительном укрупнении институтов как раз снижается эффективность управления.) Среди полностью или частично "неэффективных" оказались известные институты с заслуженной хорошей или отличной репутацией: МПГУ, МАРХИ, РГГУ, Литинститут. А вот частные институты, имеющие лицензию от Минобраза и выдающие дипломы государственного образца — а нередко именно в них обучение превращается в чистую имитацию, по существу в покупку диплома, — в мониторинге участвовали на добровольной основе, и никаких решений в их отношении принято не было. Выходит — вопреки неоднократным клятвам чиновников из Минобраза — целью мониторинга было не "наведение порядка" в образовании, а экономия бюджетных средств благодаря закрытию "неэффективных" государственных институтов и их филиалов?

Исправлять последствия кривого и подслеповатого мониторинга начали "задним числом": вдруг выяснилось, что будет пересмотрена оценка творческих институтов (не учли специфику!); с некоторыми учебными заведениями стали "договариваться", смягчаясь, где-то пришлось внять губернаторам, настоятельно просившим не трогать подопечный университет. Мониторинг оказался в итоге не столько инструментом оценки ("подлизы" или "крутые" с "авторитетными" заступниками не пострадали), сколько пробным средством воздействия на институты — кнутом и пряником "в одном флаконе": кого побью, кого по головке поглажу…

Даже небесспорные международные рейтинговые критерии выглядят на фоне доморощенных верхом интеллектуализма: уж индекс-то цитирования всегда говорит о научных работах преподавателей больше, чем калькуляция финансов, а число студентов на одного преподавателя — больше, чем количество квадратных метров. Но ведь для увеличения числа преподавателей надо отпускать больше денег и уменьшать педагогическую нагрузку, порой совершенно чудовищную по мировым меркам. А одна из интенций власти в отношении образования — как раз противоположная: "оптимизация" расходов, повышение зарплат преподавателей за счет большого сокращения штатов. Об этом официально говорилось не раз [23] .

Меня, однако же, интересуют не эти кривые лекала, а процедура их производства и реакция министерства на почти единодушное "фи" со стороны преподавательской среды. Заверения руководителей Минобраза, что критерии прошли серьезную профессиональную экспертизу и были одобрены Российским союзом ректоров и Ассоциацией ведущих университетов России [24] , не вызывают доверия: в преподавательской среде о рейтинге и мониторинге слыхом не слыхивали, Союз же и Ассоциация предлагали список из пятидесяти критериев, а не пятиглавое чудо-юдо. Но эти критерии (преподавателям в большинстве своем, кажется, тоже незнакомые), как оказалось, будут применяться только в отношении ведущих институтов страны. На эти институты, как заверил заместитель министра образования Александр Климов, прольется животворный золотой дождь [25] . Ждем-с. До первой звезды Полынь…

Решение, принятое наверху, без реального учета мнений тех, кому придется ощутить на себе его последствия, не может быть правильным. Но еще страшнее, что именно такая установка уже довольно давно определяет политику Минобраза в целом: сначала продавили ЕГЭ (но здесь по крайней мере значительная часть учительской среды и общества была "за"); потом подстригли высшую школу "под болонку" (против перехода на Болонскую систему были почти все высшие учебные заведения России); теперь — отмониторили по полной, по критериям, кажется, вообще никем не признанным, кроме министерства. Даже думские члены "Единой России" понуждали своего министра-однопартийца к пересмотру результатов и критериев мониторинга, причем Дмитрий Ливанов, по их словам, обещал исправиться [26] . Однако, как официально заявил его заместитель Александр Климов, смело участвующий в острых дебатах и не менее смело именующий преподавателей своими коллегами, итоги мониторинга — по которым уже принимаются решения о судьбе институтов — отменены не будут. Просто через год проведут новый [27] . По каким критериям? В ответ — молчание.