Чтение онлайн

Утро пришло серым и тусклым.

Сеульское небо затянуло тучами - будто город чувствовал, что мы уезжаем, и не хотел отпускать. Или наоборот - выталкивал нас, избавлялся от чужаков, которым здесь не место.

Мама ушла в коридор - звонить бабушке.

Я лежала и слушала - сквозь неплотно закрытую дверь долетали обрывки разговора.

– Мама, это я. Да. Нет, всё не очень хорошо. Мы приедем. Сегодня, если получится. Можно у тебя остановиться?

Пауза.

Бабушкин голос - неразборчивый, но тёплый даже на расстоянии.

– Да, обе. Я и Ева. Она… - мамин голос дрогнул, - у неё будет ребёнок, мама. Скоро. Нет, отец не будет рядом. Потом объясню. Всё потом.

Ещё пауза - длиннее.

И вдруг - мамин голос изменился. Стал жёстче. Холоднее.

– Что? Виталий приходил?

Виталий.

Мой отец.

Имя, которое я старалась не произносить. Не думать о нём. Не вспоминать.

– Спрашивал, где мы? В отчаянии?
– мама горько рассмеялась.
– Мама, не переживай за него. Не верь ни одному его слову. Этому предателю не нужно знать о нас ничего. И он не страдает - у него сердца нет, нечему там болеть. Где оно у него было, когда он выбирал между семьёй и своей секретаршей? Не было. Вот и сейчас нет.

Предатель.

Это слово - острое, как лезвие - повисло в воздухе.

Мама говорила об отце.

Но я слышала другое имя.

Тэджун.

Ещё один предатель.

Ещё одно сердце, которого не оказалось на месте.

– Да, мама. Мы скоро будем. Сегодня вылетаем. Всё, целую. Жди нас.

Мама вернулась в палату. Её глаза были красными - но сухими. Она разучилась плакать. Или просто - выплакала всё, что могла.

– Бабушка ждёт, - сказала она.
– Комната готова. Та самая - с видом на Петропавловку.

Та самая.

Комната, где я ночевала в детстве, когда мы приезжали к бабушке в гости. Маленькая, с обоями в цветочек и старым пианино у окна. С запахом бабушкиных пирогов и звуками дворовых голубей по утрам.

Комната, где я была счастлива.

Давно. В другой жизни.

– Хорошо, - прошептала я.
– Поехали.

Врач не хотела меня отпускать.

Стояла в дверях - маленькая, строгая, с папкой в руках - и говорила что-то о рисках, о безответственности, о том, что перелёт может спровоцировать.

– Я понимаю, - кивала я.

– Вам нужен полный покой!

– Я знаю.

– Никакого стресса!

– Да.

– Сразу после прилёта - к врачу!

– Обязательно.

Она смотрела на меня - с осуждением, с беспокойством, с чем-то похожим на жалость.

Потом вздохнула.

– Подпишите здесь. И здесь. И вот тут.

Я подписывала - не глядя, не читая. Какая разница? Я всё равно уезжала. Сегодня. Сейчас. Немедленно.

Ничто не могло меня остановить.

Мама вызвала такси.

Я сидела в кресле у окна - уже одетая, с сумкой на коленях - и смотрела на город. На этот город, который должен был стать моим домом. Который принял меня - и выплюнул. Разжевал и выплюнул, как жвачку, потерявшую вкус.

Телефон мамы зазвонил.

Она посмотрела на экран - и её лицо окаменело.

Сергей.

– Да, - сказала она, поднося трубку к уху. Голос - ровный, бесцветный.

Его голос в трубке - я слышала интонации, но не слова. Умоляющий. Отчаянный. Сломанный.

– Нет, - сказала мама.
– Не передумаю.

Ещё что-то - длинное, сбивчивое.

– Это бессмысленно, Сергей. Ты сам всё сказал. Ты любишь её. До сих пор. Двадцать лет прошло - а ты не можешь забыть.Где место в этом для меня?

Пауза.

Я видела, как дрожит её рука. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.

– Нет. Не хочу слушать. Хватит.

Его голос - громче, настойчивее.

– Хочешь помочь?
– мама перебила его.
– Отправь наши вещи. Из квартиры на Сахалине. В Петербург. Адрес пришлю позже. Это всё.

Она повесила трубку.

Стояла - спиной ко мне - и смотрела в стену.

Её плечи вздрагивали.

Но она не плакала.

Не позволяла себе.

– Мама, - позвала я тихо.

Она повернулась. Улыбнулась - криво, болезненно.

– Такси через десять минут, - сказала она.
– Пойдём вниз.

Мы спускались в лифте - молча, плечом к плечу.

В холле больницы было людно - посетители, пациенты, медсёстры с тележками.

Двери лифта открылись.

И я увидела её.

Юна.

Она стояла у стойки регистрации - в развевающемся плаще. Без макияжа - впервые я видела её без идеальной маски. Лицо - бледное.

Она увидела нас.

И бросилась навстречу.

– Стойте!
– её голос резанул по ушам.
– Куда вы собрались?

Мама шагнула вперёд - закрывая меня собой.

– В аэропорт, - сказала она спокойно.
– Домой.

– Вы не можете!
– Юна схватила её за руку.
– Ева носит моего внука! Вы не имеете права увозить его!

– Уберите руки, - мамин голос стал ледяным.
– Немедленно.

– Я не позволю! Тэджун не позволит!

– Тэджун, - я шагнула из-за маминой спины, - потерял право голоса.

Юна уставилась на меня.

На моё лицо - бледное, осунувшееся. На мои глаза - пустые, мёртвые.

– Ева, послушай, - она попыталась смягчить голос.
– Эти фотографии - ложь. Папарацци всё выдумали. Это монтаж, провокация…

– Хватит, - оборвала я.
– Хватит лжи. Хватит игр. Я устала.

– Но…

– Вы добились своего, госпожа Пак.
– Я смотрела ей в глаза - впервые не отводя взгляда. Впервые не боясь.
– С первого дня вы хотели избавиться от меня. Вы и ваша Мин Джи. Я терпела. Молчала. Надеялась, что всё изменится.

Я шагнула ближе.

– Но знаете что? Вы правы. Я не гожусь для вашей семьи. Не гожусь для вашего мира. Я - просто девочка из Питера, которая имела глупость влюбиться в вашего сына.

Юна открыла рот - и закрыла.

– Прощайте, - сказала я.
– Передайте Тэджуну - когда он соизволит вернуться из своего тура - что у него будет ребёнок. Где-то далеко. Ребёнок, которого он никогда не увидит.

Я развернулась.

И пошла к выходу.

Мама - за мной.

Юна кричала что-то вслед - по-корейски, зло, отчаянно. Охранники больницы уже шли к ней, пытались успокоить.