Сахар на дне
Шрифт:
Наркоманка.
Во рту стало горько.
Роуз молча посмотрела на пузырек, покрутила его в руках. Открыла, и прочитала на внутренней стороне мелким шрифтом: «Феназепам. 5мг». Затем она с завидным спокойствием поставила пузырек на журнальный столик, сходила к кухонному столу, разлила в большие кружки какао и отдала зелёную Джой.
Джой — без маршмеллоу и пенки. Роуз любила и то, и то.
— Давно? — спросила она. Эр была в замешательстве — Джой видела это по ее взгляду, который Эр прятала, пытаясь казаться невозмутимой. Она накинула на плечи Джой плед, и обняла ее одной рукой, поставив подбородок на ее покорно уложенную макушку.
Безупречная выдержка, подумалось Джет. Она опустила горячую кружку между коленей. Обхватила замёрзшими ладонями, вглядываясь в неважные детали интерьера.
И рассказала ей всё.
Длились эти таблетки с ней на самом деле давно, очень давно — Джой купила их, когда впервые вышла на работу после похорон Леты. Был совет директоров, она стояла во главе стола и вдруг почувствовала, что ее накрывает. Джой, разумеется, сразу вышла в туалет, но ей пришлось просидеть там битых полчаса, за дверью на полу, прежде чем она смогла вернуться в кабинет с адекватным лицом. Те сочувствующие взгляды до сих пор иногда приходили к ней кошмарах. Может, все собравшиеся там считали, что так выражают свое понимание, но для Джой не было ничего хуже жалости в глазах подчиненных; это ещё паршивее, чем презрение или насмешка, потому что если презрение может быть напускным, то жалость — это то, что превращало Джой Джет в пустое место. На летучке через неделю она устроила им штурм больше из-за этих взглядов, чем из-за того, что они плохо работали, и, казалось, они усвоили урок. Больше никто не смотрел на нее вот так.
Законные, назначенные врачом транквилизаторы начали купировать панические спустя какое-то время, и тогда Джой почти не принимала его. Она просто носила пузырек с собой, и иногда, предчувствуя редкие приступы, сразу растворяла таблетку во рту. Феназепам был ее шлюпкой. Перестраховкой.
Но потом Джет набралась смелости бросить амитриптилин (доктор Брукс уже совсем нехотя выписывал последние рецепты, каждый раз прощаясь с ней словами вроде «я надеюсь, это последний, вам пора обходиться без них», да и разговор с Роуз повлиял на нее тогда) — и вся ее заученная комфортная схема покатилась прямиком к черту.
Сначала Джет держалась, и ей казалось, что она вроде справляется, но все чаще в последнее время феназепам растворялся на языке не во время приступов, а просто так, чтобы заглушить ненужные мысли. Джой безрассудно мешала его со спиртным. Она, конечно, осознавала, что так нельзя, что бутылка «Шато» или «Каберне» вперемешку с наркотой — это чересчур, и что ей нельзя пить за рулём «Гленффидич», и что спать с Рейной, предварительно накачавшись феназепамом, чтоб не отталкивать ее снова, плохая идея. Она все это осознавала, она ведь не идиотка. Но воплотить это осознание в жизнь было сложно.
Так сложно, что у нее не получилось.
Джет ведь не умела вести откровенные беседы о себе, патологически не умела; каждая из таких — по пальцам можно пересчитать — унижала её. Опускала на один уровень с ее туфлями. Джой испытывала такой безумный, маниакальный стыд от собственной откровенности, что куда легче было просто послать весь мир, или убить весь мир — лишь бы не облекать свою слабость в слова. Слова имеют форму и делают все сказанное осязаемым. Осязаемое значит реальное.
А она не тряпка.
Не тряпка.
— Джо, — тихо выдохнула Роуз, — я скажу очень банальную штуку, Али научила меня в это верить: игнорирование своих чувств равно побег от них. Вот что слабость — убежать. А остановиться и честно посмотреть ей, слабости, в глаза — это начало борьбы с безволием.
— Я просто облажалась, Эр, — грустно хмыкнула Джой. — Я нагрубила Рей. Я глотаю феназепам, от которого вся страна в ужасе. Я сделала какой-то бред, и теперь мне ещё и так неловко перед тобой… Прости меня. Я не знаю, почему я такая конченая. Почему не могу просто жить, как все. Я все время хочу как лучше, а получается полное дерьмо.
— Эй, — нахмурилась Роуз и легонько отстранила от себя Джо за плечи, чтобы видеть ее лицо. Оно горело, как будто его опустили в пылающую бочку, — всё можно исправить. Никакая ты не конченая. Слышишь меня? Ты сильная, умная, самая упрямая в мире женщина, которую я знаю, и именно поэтому я верю в тебя больше, чем в Деву Марию, — совершенно серьезно кивнула она, отчего у Джой вырвался смешок. — Посмотри, Джо, со стороны: ты же стена. Ты всё можешь. Всё-всё. И иногда плакать, да, тоже, и жаловаться, и ошибаться, и даже быть честной с теми, кто любит тебя. Я люблю тебя. И буду любить всегда, в любом состоянии, что бы ты ни сделала. Даже если ты вдруг окажешься главой подпольной организации по казни молочных ягнят.
— Кем-кем? — засмеялась Джой и обнаружила, что ее голос опять дрожит. Роуз с улыбкой пожала плечами. Джет сделала глоток какао и доверительно прижалась к этой шутнице. Все тонкие ниточки внутри Джет словно подняли и укрепили надежным тросом. Ей стало совсем тепло. — Спасибо, Эр. Ты лучше всех. Я бы давно загнулась без тебя, правда. Ты в армии училась держать оборону в тылу? — спросила у нее Джой, ощущая, как в ней оживает способность шутить.
В апартаментах Роуз пахло корицей, как и в ее доме, но было и что-то ещё — лёгкий, призрачный запах вишни и шоколада, не перебиваемый остальными членами семьи Джет-Норгаард. Шоколад — от самого вкусного какао на свете, вишня — от ее волос. Джет поставила почти пустую кружку на журнальный столик, где все ещё стоял пузырек с феназепамом. Он не вызывал в ней волнения.
— Нет, я училась этому с Али, — ответила на ее больше риторический вопрос Эр, но Джой все равно было интересно. Так получалось, что Роуз почти никогда не рассказывала подробностей о своей жизни в Копенгагене, а Джой не хотела насильно лезть туда, куда ее, очевидно, не пускали. — Может, это не так очевидно, но у нас с Али не всю жизнь всё было просто и радужно. Поверь, Джо, это… — покачала головой Роуз. — Отношения — это всегда сложно, как бы вы ни любили друг друга. Мы с ней через многое прошли. Даже через… В общем, в свое время я тоже подсела на кое-какие таблетки. — Джой тут же подняла на нее удивленный взгляд. Губы у Эр изогнулись в болезненной гримасе. — Все зашло куда дальше, чем у тебя. Тебе хватило воли признать свою зарождающуюся зависимость вовремя, а мне нет. Так что я понимаю тебя куда лучше, чем ты думаешь.
— Насколько дальше? — уточнила Джой.
— Настолько, что я прошла трёхмесячный курс лечения в наркологической клинике, — призналась Роуз. — Меня отрезвило только то, что Али сказала… Знаешь, она была со мной в очень тяжелое время, постоянно, она всегда, всегда была рядом. А тогда она в слезах сказала, что если я не прекращу все это, то она уйдет от меня. Я очень боялась ее потерять. Ее и Софи. Было очень страшно.
<