Чтение онлайн

В коридоре к нему подошел белобрысый парень, не раз уже встреченный в других очередях.

– Что, поручик, снова от ворот поворот? Идемте, побеседуем.

Белобрысый отвел Дитриха в ближайшую пивную и поделился опытом:

– Без рекомендаций даже не суйтесь, только время потратите. Очередь – для виду. Место достанется тому, за кого замолвлено.

– Где же взять рекомендацию?

– Знамо, где: у благородий. Есть у вас знакомый губернатор, советник, судья, управляющий? К нему и идите, просите замолвить словечко.

– А если я никого важного не знаю? Как тогда получить место?

– Хе-хе-хе. Уж вы наивны, поручик!

Дитрих обиделся:

– А сами-то что? Тоже вечно по очередям!

– Я с иной целью. Меня, кстати, зовут Франц Фрайбер, а можно просто – Фрафра.

– Дитрих фон Дорт…

– Знаю, знаю! Так вот, поручик, у меня для вас место. Временное, как желаете.

– Правда?.. Амм… вы ищете человека на работу?

– В самую точку! Только это не работа, а одно удовольствие.

– И за него платят деньги? Что же следают делать?

Фрафра ответил. Дитрих переспросил, Фрафра пояснил доходчивей. Дитрих взвился:

– Я орел! Боевой офицер! Как вы смеете!

– А что? У нас и прежде орлы бывали. Самая орлиная работа, если так подумать.

– Вы мне отвратительны, - процедил Дитрих и ушел прочь.

Позднее он видел Фрайбера в других очередях. Всякий раз Дитрих задирал подбородок и отводил взгляд.

День проходил за днем, не давая никаких результатов. Но странное дело: это не огорчало Дитриха, а успокаивало. Чем больше неудач он терпел, тем более правильным казалось происходящее. Один провал или два вызвали бы досаду: «Вот же не повезло!» Но ежедневное методичное унижение не могло быть ничем иным, кроме божьего промысла.

Оставив денщика держать очередь за местом, Дитрих наведался в церковь Сеятеля Неплачущего. Сюда, как и в любой храм, толпами шли камни всех мастей: ездовые, водяные, мешочники, кулачники, стряпухи, поломойки, постельные девки. Старухи-доживалки шепотом бранили всех, кто моложе - за грязные ноги, непокрытые головы, за стояние у алтаря, а то и просто за лень: «Середина дня, нашли время церковничать! Не молитесь - штаны протираете!»

Служитель храма – камень в серой рясе, с изрядным булыжником на шее – приметил Дитриха. Подсунул коробку для подаяний:

– Слезы бога высохли, высохнут и наши.

Поручик бросил в коробку целую марку. Служка согнулся в поклоне:

– Чем могу помочь благодетелю?

– Мне бы помолиться… так, чтобы не мешали.

Служка провел его в боковой придел, к фреске радостного Сеятеля над золотой пшеницей, и нашипел на камней, чтобы разошлись. Сам отступил на пару шагов, стал стеречь покой орла. Дитрих остался наедине с богом.

Трижды он прочел молитву, настроив себя на должный лад. Сеятель улыбался на фреске, воздев руки к небу. Над пшеницей кружили орлы, по полю скакали пушистые зайцы, на скошенных снопах возлежали камни. Все радовались обильному урожаю.

– Господи, я поступил очень плохо, - тишайшим шепотом заговорил Дитрих. – Я… амм… я убил человека… Нет, глупость говорю! Я убил много людей. По меньшей мере пятьдесят погибли от моего приказа. Не знаю, оправдывает ли… можно ли так судить… то были враги, олландские гусары. Они шли в атаку, нас бы изрубили, если б я не дал приказ…

Дитрих помолчал в ожидании ответа. Сеятель молча радовался своей пшенице, так же молча парили орлы меж облаков. Но на душе поручика стало светлее – видимо, бог принял его правду.

– Это не самое худшее, - продолжил Дитрих. – После боя я зас… застрелил еще одного. Уже не врага, а нашего, верующего, божьего камня. Он был предан тебе, боже. И я его… Господи, прости!

Фреска все так же золотилась в безмолвии. Но свет как будто померк, воздух стал душен, горло сдавило.

– Знаю, боже, что ты не простил… Я ищу службу – нахожу только унижения. Отовсюду гонят взашей, предлагают лишь такую работу, о которой стыдно сказать… И я понимаю, господи: все это – правильно! Такова есть расплата за грех. Пока совесть не очистится, не найду я себе места. Так и нужно, господи. В этом твоя забота о моей душе. Я ее чувствую и ценю! Я так благодарен тебе, о всеблагой!

От полноты чувства слезы навернулись на глаза. Дитрих упал на колени и прочел молитву еще пять раз, очищая душу каждым словом. Он ни о чем не стал просить Сеятеля, хотя нуждался во многом: и в деньгах, и в удачном исходе следствия, и – главное – в мире с женой. Но просьба испортила бы покаяние. В конце молитв Дитрих сказал лишь:

– Я готов принять искупление с благодарностью, сколько бы его ни было. Славься, Сеятель!

Когда он обернулся, служка по-прежнему стоял на страже, а камни-прихожане толпились в стороне – ждали допуска к иконе. Очищенной душою Дитрих остро ощутил несправедливость. Он напустился на служку:

– Зачем вы заставили их ждать?!

– Но ваше благородие просили: чтоб никто не мешал…

– Просил от гордыни, поскольку грешен! А вы, служитель церкви, должны были отказать!

* * *

Как только Дитрих пустился на поиски места, отношения с женой стали налаживаться. Вечерами Мари встречала его за накрытым столом, одетая в нарядное платье. Давала подержать Хайнца, потом поручала сынишку заботам служанки, а сама ублажала мужа. Кормила, гладила, расспрашивала обо всем. Дитрих отвечал без жалоб, просто описывал: был там-то - отказали; потом пошел туда-то – не достоялся, закрылось. Мари возмущалась: как так можно с защитником отечества?! Своим гневом старалась его поддержать, будто говорила: «Любимый, я найду силы злиться за нас обоих!»

Потом шли в постель. Разгоряченная злостью, Мари жарко отдавалась ему. Потом, не одеваясь, кормила Хайнца, и укладывалась спать, прильнув головой к плечу мужа. Перед сном чуточку жаловалась:

– Сегодня купила молока, хлеба и свечей. Ушла половина марки. И нашей фрау скоро платить за месяц… Но ничего, любимый, мы со всем справимся. Ты лучший на свете!

И засыпала, обняв его горячей рукой.

Дитрих совершенно ясно помнил, что чувствовал в такие моменты прежде, до войны. Ссоры с женой доводили его до кромешного отчаяния. Зато потом, когда удавалось помириться, когда Мари становилась страстной и ласковой, когда засыпала на его груди – он растворялся в блаженстве. Даже заснуть не мог – лежал с закрытыми глазами и жадно впитывал каждую каплю драгоценного счастья.

Прошел год, наполненный событиями, весьма далекими от нежности. Он снова лежал в постели с Мари и знал по памяти, твердо знал, что должен ощущать любовь. Однако на сердце было иное. Волны настроения Мари, прежде вызывавшие страх и восторг, теперь рождали подозрение.

Мы отвыкли друг от друга – и не диво, целый год миновал. Я за неделю еще не привык заново. А Мари растаяла сразу, как я пошел искать службу. Чувство ли это с ее стороны – или просто поощрение, морковка для осла?

Мари перед сном говорит о тратах. Это же не случайность, а напоминание: не дает мне забыть, что от меня требуется.