Чтение онлайн

Приблизительно такое же приключеніе испыталъ Михайло Лунинъ. Пришелъ онъ въ городъ за деньгами. Но деньги зря не валяются. Наконецъ, онъ наткнулся на предпріятіе, общавшее большую получку денегъ, и, ни о чемъ не думая, выполнилъ его… А посл этого попалъ въ острогъ и сидлъ тамъ. Потомъ судился, но на суд обнаружилъ полную свою душевную наготу, былъ понятъ, оправданъ и пущенъ на волю… Все это произошло съ нимъ такъ, какъ съ тысячами другихъ деревенскихъ юношей. Но только дальнйшая судьба его была не похожа на судьбу другихъ. Т, другіе, погибали, а онъ продолжалъ рости; острогъ, гд онъ сидлъ, не развратилъ его, а только ужаснулъ и перевернулъ вс его мысли. Отъ всхъ, кто потомъ зналъ его и любилъ, онъ долго скрывалъ эту мрачную тайну своей жизни; и долго ужасъ и стыдъ нападали на него, лишь только ему приходилъ на память этотъ темный эпизодъ его жизни.

Такой же ужасъ овладлъ имъ и тотчасъ посл того, какъ онъ, очутившись на улиц, среди толпы людей, изумленно оглядывался по сторонамъ, не ршаясь сдлать шагу отъ зданія суда. Невдомый раньше его дикой натур страхъ всецло завладлъ имъ. Онъ стоялъ, прижавшись къ стн, и испуганно смотрлъ на проходящихъ. Ему казалось, что нкоторые изъ нихъ презрительно оглядывали его, а на ихъ устахъ, казалось ему, было написано: мошенникъ! Онъ упалъ духомъ. Неужели онъ — мошенникъ и такимъ останется навсегда?

Но все-таки черезъ нкоторое время онъ пошелъ, самъ не зная куда. У него ничего опредленнаго не было въ виду кром какого-то смутнаго желанія вырваться откуда-то… Нтъ ощущенія боле страннаго, нежели эта внутренняя пустота, въ особенности когда она поселяется въ здоровомъ, молодомъ тл; Михайло чувствовалъ, что тло его хочетъ распасться, развалиться на куски, лишенные внутренняго содержанія и поддержки, оно казалось ему страшно тяжелымъ, и онъ съ усиліемъ тащилъ его вдоль улицъ.

Но все-таки онъ шелъ, тихо, тяжело и безъ цли. Такъ онъ прошелъ площадь, множество улицъ, весь городъ, вышелъ за предлы его и слъ на берегу рки, не зная самъ, зачмъ онъ это сдлалъ. Онъ смотрлъ на воду, на противоположный берегъ рки, на баржи, на пароходъ, который тянулъ ихъ, на людей, виднвшихся изъ-за бортовъ судна, но едва-ли видлъ все это. Его внутреннее состояніе можно бы выразить такъ:

— Господи! да что мн нужно?

Ибо онъ дйствительно не зналъ, что надо ему. Изъ деревни онъ убжалъ затмъ, чтобы нажить много денегъ, по крайней мр, самъ думалъ, что за этимъ… Теперь же онъ не понималъ, зачмъ ему деньги? Деньги? но за нихъ, пожалуй, влопаешься въ какую-нибудь подлость. Хлбъ? но хлба везд можно достать. Что же надо ему, деревенскому юнош, рабочему человку, одаренному какою-то необычною жаждой борьбы съ чмъ-то, гонимому какою-то силой, нигд не дававшей ему покоя? И вотъ все существо Михайлы проникнуто было вопросомъ: чего же ему надо? Онъ для чего-то убжалъ изъ деревни, ищетъ что то, ловитъ какую-то вещь — и самъ не знаетъ, что кто такое?… Но только не деньги.

Городской шумъ не доходилъ до него; городъ былъ скрытъ отъ его глазъ, только на неб стоялъ дымъ съ пылью, обозначавшій мсто, гд онъ раскинулся. Мсто было пустынное, песчаный берегъ рки, песчаные бугры далеко по всему берегу, кирпичные сараи, едва поднимавшіеся надъ землею, — вотъ все, что окружало Михайлу. Справа отъ него спускалась внизъ къ рк дорога, проторенная лошадьми, ходившими на водопой, и водовозами, но и на этой дорог долгое время никто не показывался. Михайл стало жутко. Одиночество смутило его, наконецъ… А прежде онъ жаждалъ везд быть одинъ, и вс люди были для него чужими, подозрительными… Въ эту минуту онъ радъ былъ бы всякому существу.

Существо это, къ радости Михайлы, показалось въ образ водовоза, сидвшаго на бочк. Такъ какъ водовозъ весь былъ вымазанъ глиной, вплоть до ушей, то Михайло заключилъ изъ этого, что онъ работаетъ на кирпичныхъ сараяхъ, что сейчасъ же подтвердилось. Водовозъ, между тмъ, захалъ въ воду, слзъ съ бочки, слъ на песокъ и неторопливо сталъ вертть изъ газеты сигарку, посл чего закурилъ ее и сталъ плевать въ воду, наблюдая, куда теченіе уноситъ его слюни. Михайлу онъ замтилъ, но, занятый своимъ дломъ, долго не поворачивалъ къ нему головы.

Наконецъ, выкуривъ сигару до корня и не вставая съ мста, онъ спросилъ юношу лнивйшимъ тономъ:

— Безъ работы, должно, находишься?

— А ты почемъ знаешь? — возразилъ Михайло угрюмо.

— Да ужь видно гуся сразу… небось изъ деревни?

— Изъ деревни. А что?

— Да такъ… Знаю самъ — денегъ нтъ, жрать нечего, отецъ съ матерью да съ ребятами воютъ, ну, и побжалъ въ городъ за счастьемъ. А, между прочимъ, въ город-то сразу счастья не даютъ, особливо который ежели не понимаетъ, гд его искать… Знаю все! Я самъ, братъ, изъ деревни. Только ужь я давно. Сначала уходилъ въ городъ по зимамъ, а на лто домой — убираться. Бгалъ, бгалъ я такъ изъ деревни въ городъ, изъ города въ деревню и поршилъ, потому зря только ноги обиваешь. Прибжишь зимой въ городъ — тутъ нтъ ничего! Прибжишь лтомъ въ деревню — тамъ нтъ ничего! Взялъ, да и прекратилъ съ хозяйствомъ, привезъ сюда жену, ребятъ, разсовалъ всхъ кого куды: двочку въ трактиръ въ судомойки, мальчишку въ трактиръ на побгушки, жена при мн, я самъ у Пузырева, который что прикажетъ, то и длаю… Идодъ, однако, хорошій!

— Это какой идолъ? — спросилъ Михайло.

— Да хозяинъ нашъ, Пузыревъ. Я у него все одно, какъ домашній. Теперь онъ на меня озлился и я вотъ воду таскаю.

— Сколько же получаешь?

— Всяко. У насъ съ нимъ безъ ряды, — говорю теб, я у него какъ домашній… Оно бы ничего и въ водовозахъ, да кормитъ, жидъ, по-свиному, чисто какъ мы животныя какія безчестныя… Оно и это ничего бы, да безпокоитъ.

Говоря этой водовозъ лниво повернулся на другой бокъ, лицомъ къ Михайл, и сталъ ковырять пальцемъ песокъ. О вод онъ, повидимому, забылъ и радъ былъ случаю высказать свои размышленія.

— А было счастье и у меня, — продолжалъ онъ, не дожидаясь возраженій со стороны Михайлы, — само пришло, и держалъ я его вотъ этими самыми руками, да дуракъ я, не умлъ опредлить его въ дло… Случились разъ у меня деньги, какъ я ихъ получилъ — незачмъ это разсказывать, только врно — получилъ и въ карманъ положилъ, да толку-то не вышло. Кабы тогда путемъ разсудить, такъ былъ бы человкъ, а то теперь свинья свиньей, все равно, какъ оселъ какой живешь безпокойно. Если бы тогда я не зашелъ отъ глупости въ трактиръ, да не сталъ бы по головамъ бутылками здить, то ужь теперь бы я вонъ куды поднялся, теперь бы у меня, можетъ, домъ каменный былъ — вотъ бы куды я хватилъ! Нын же вотъ какъ свинья, безъ жалованья, мъ грязь, сплю въ грязи, отдыху мало. А потому, что дуракъ…

— Какъ же это ты выпустилъ деньги? — равнодушно спросилъ Михайло.

— Какъ выпустилъ? Выпустилъ даже очень просто, все одно, какъ пухъ изъ перины, самъ даже почесть не понимаю, какъ, куда, зачмъ… Какъ только, видишь-ли, получилъ я эдакую кучу денегъ и сталъ, братецъ ты мой, самъ не свой! Замсто того, чтобы радоваться тихимъ манеромъ, а я самъ не свой сдлался, робость на меня напала или какъ бы затменіе… Сижу я у себя на квартир, щупаю карманъ и не знаю, куда мн дваться съ ними. Денегъ сразу много пришло, а я не знаю, дуракъ, что съ ними длать, куда двать, съ чего начать… Хоть убей — не понимаю! Сижу я эдакъ дома и, напримръ, не понимаю. И потомъ вышелъ на дворъ — тоже ничего не понимаю. Пошелъ ходить по улицамъ, а самъ чую, что я какъ оглашенный какой. Прежде, бывало, получишь копйку и напередъ знаешь, куда ее опредлить. А тутъ въ карман лежитъ куча, а двать ее некуда. Понимаешь, некуда мн ее двать, ни къ чему мн она, ничего не знаю я, въ какой оборотъ ее пустить… Ходилъ-ходилъ я по улицамъ въ эдакомъ непониманіи и зашелъ въ лавку. Не то, чтобы требовалось вещь какую купить, а такъ, чтобы купить хоть для первоначалу что-нибудь. Увидлъ въ лавк шапки и купилъ… даже дв цлыхъ — одну бобровую, другую баранью, а зачмъ — не знаю. Почему двадцать цлковыхъ у меня вылетло — не понимаю… Вышелъ я опять на улицу, старую шапченку засунулъ въ карманъ, бобровую надлъ на голову, а баранью держу въ рукахъ и опять думаю, куды бы мн еще деньги опредлить? Увидалъ я тутъ трактиръ и обрадовался; дай, думаю, во всю свою жизнь въ первый разъ попью, покушаю, какъ прочіе хорошіе люди. Зашелъ. Трактиръ чистый, половые какъ господа, а я слъ за столъ и смотрю твердо, потому что съ деньгами съ какою хошь рожей поглянешься. Приказалъ я принести порцію котлетовъ, а пока чай. Попилъ чаю, сахаръ весь сълъ, и принесли мн порцію. Сълъ я ее мигомъ — мало, подавай еще! Подали еще — мало! Принесли третью порцію и тогда я насытился. Посл того веллъ принести пива цлую дюжину бутылокъ и пью. Сижу я за бутылками, словно за заборомъ какимъ, и посматриваю на всхъ хладнокровно… Но одинъ половой, вижу, все что-то хихикаетъ про себя; какъ взглянетъ на меня, такъ и захихикаетъ. А въ голов у меня ужь шумъ пошелъ. Осердился я гнвно на этого подлеца и кричу ему: «Ты что, противная образина, насмхаешься надо мной?» Онъ смется, а я давай его честить… Поднялъ такой шумъ, что и Боже упаси! Вс постители оборотились ко мн; А я все ругаюсь. Половой подходитъ ко мн и такъ вжливо говоритъ: «Вы, говоритъ, господинъ, пришли въ хорошее мсто, такъ не извольте вести себя какъ свинья, а не то я пошлю за полиціей»… Ну, тутъ я ужь совсмъ пошелъ въ рукопашную, схватилъ бутылку съ пивомъ и пустилъ ему въ голову… Шумъ, свистъ, полиція!… Стали меня приступомъ брать, а я стою, держу въ рукахъ по бутылк, да пивомъ-то ихъ по всмъ частямъ… Однако, положили меня, и тутъ ужь я не помню, что мн говорили, а, должно быть, ничего не говорили, а били только. Опамятовался я ужь только на другое утро въ кутузк. Первымъ дломъ — хвать въ карманъ, а денегъ ужь нтъ! Вотъ когда я въ себя пришелъ и вотъ тутъ только понялъ, какъ глупо все набезобразилъ… Мн хоть бы деньги-то жен отдать, а я вонъ куды!… Жалко мн стало денегъ. Голова болитъ, лежу весь больной, въ горл пересохло, пить такъ хочется, а тутъ меня скоро вытолкали на улицу, и сталъ я опять такая же бдная свинья, какъ словно у меня и денегъ никогда не было! Я заплакалъ…

— Вс деньги дочиста пропали? — спросилъ Михайло.

— Вс. Должно быть, половой-то этотъ и вытащилъ, какъ меня повалили… Да, конечно, самъ виноватъ!

— Видно, мысли-то у тебя никакой не было, — задумчиво замтилъ Михайло.

— Это ты врно. Окромя разв вотъ этихъ шапокъ… а то больше и мыслей у меня не было… да и шапокъ-то не отыскалось!

— И шапки пропали?

— Пропали. Кабы знать, такъ хоть бы шапки-то отнести домой… А то вотъ теперь вози воду… Эхъ, ты, вислоухій, что пригорюнился? — закричалъ вдругъ дловымъ тономъ водовозъ, обращаясь къ покорно стоявшей въ вод лошади, и принялся наливать бочку.

— Какъ же теперь… живешь? — полюбопытствовалъ Михайло.

— Плохо… Пузыревъ, идолъ-то мой, разжаловалъ вишь меня. Я у него кучеромъ былъ, чуть даже въ прикащики къ нему не попалъ, да онъ вотъ взялъ, да и свергнулъ меня въ водовозы…

— За что же?

— За все. Онъ что хочетъ, то и длаетъ со мной. Да, надо какъ ни то упросить его, чтобы получше мстечко далъ… скучно воду-то возить.

— Ты что же сидишь… разв не побранитъ хозяинъ? — спросилъ Михайло.

— Ничего, лшій съ нимъ! Нельзя ужь и отдохнуть? Наплевать! — говорилъ лниво водовозъ.