Чтение онлайн

— Смотри, ребята, чтобы врно было, — сказалъ мясникъ. Вскор посл этого Михайло и Луковъ оставили лавочку.

Луковъ взялъ отъ Михайлы четыреста рублей, а ему оставилъ сотню. Все это произошло такъ просто, какъ будто въ волшебной сказк: получили и пошли. Даже и Михайлу это смутило.

— Да откуда же я возьму скота? — воскликнулъ онъ дорогой.

— А ты свое получилъ? — спросилъ Луковъ съ дурацкою улыбкой.

— Получилъ.

— Положилъ въ карманъ?

— Положилъ.

— Чего же теб еще? А что касаемое скота, такъ представлю я теб головъ пять, отведешь ихъ, пока будетъ съ него.

Этимъ объясненіе кончилось. Луковъ поспшилъ оставить Михайлу, который сперва не зналъ, какъ ему держаться.

Прошло съ недлю. Туманъ вокругъ головы Михайлы сдлался еще гуще. За это время онъ сходилъ къ Лукову, который поручилъ ему представить пять штукъ рогатаго скота къ Ивану Мартынову. Михайло представилъ; онъ понималъ при этомъ, что дло неладно, но не могъ сообразить, въ чемъ суть.

— Что мало? — спросилъ у него Мартыновъ.

— Не было больше, — отвчалъ Михайло наобумъ.

— Когда же еще доставишь? Ты, братъ, свое дло веди аккуратнй, чтобы безъ товару я не оставался… Гд хочешь бери, а мн предоставляй…

— Буду стараться, — возразилъ Михайло, не понимая своихъ словъ.

За объясненіемъ онъ опять обратился къ Лукову на скотный дворъ. Но Луковъ уже сдлался самъ собой: выглядлъ сонливымъ, легкомысленнымъ дуракомъ. На вопросъ Михайлы, когда ему еще придти за новымъ скотомъ для Мартывова, онъ отвчалъ: «Да чего ты присталъ? Плюнь ты на него… Самъ придетъ, коли нужно будетъ. Ну его!»

— Какъ бы чего за это не было, — задумчиво проговорилъ Михайло.

— Не сметъ! Какой шутъ ему веллъ путаться въ эдакое дло? Самъ пеняй на себя… Мое дло теперь сторона, не безпокой ты больше меня.

Михайло ушелъ, успокоившись, врне, совершенно забывъ о скот, о Мартынов, обо всемъ этомъ темномъ дл. Онъ нсколько дней наслаждался ощущеніемъ внезапнаго богатства. Первымъ дломъ онъ завелъ себ одежду. Но потомъ не зналъ, что дальше длать съ деньгами. Нанялъ квартиру, заплатилъ впередъ хозяину деньги, во все-таки денегъ осталось много. Онъ побывалъ на радостяхъ въ нсколькихъ развеселыхъ заведеніяхъ и готовъ былъ, кажется, совсмъ развеселиться… Но его тутъ арестовали. Мартыновъ «посмлъ». Пришелъ городовой и приказалъ Михайл идти въ участокъ. Напрасно онъ кричалъ: «за что, это не я, а Луковъ», городовой былъ неумолимъ и тащилъ его въ участокъ. Въ участк его назвали мошенникомъ, упомянувъ о выманенныхъ имъ совокупно съ Луковымъ деньгахъ у Ивана Мартынова, подъ предлогомъ продажи рогатаго скота. Михайло обомллъ, сразу все сообразивъ. Онъ не отрицалъ ничего, совершенно отдавшись на волю судьбы.

Черезъ день онъ уже былъ въ тюрьм. Слдствіе тянулось нсколько мсяцевъ. Михайло велъ себя глупо. Онъ то старался выпутаться и вралъ, то упадалъ духомъ и молчалъ. Впрочемъ, слдователь не слишкомъ приставалъ къ нему, мало интересуясь деревенскимъ парнемъ изъ какой-то Ямы, потому что въ конц слдствія дло раздулось въ скандальнйшій процессъ. Неизвстный деревенскій парень изъ неизвстной Ямы сдлался предлогомъ къ открытію множества длъ, такъ что самъ онъ, вмст съ Луковымъ, совершенно потерялся, никмъ не замченный.

Когда начался судъ, то передъ глазами публики прошло тысячное повтореніе одного и того же позорнаго зрлища… Обвиняемыхъ было только двое: Михайло и Луковъ. Жаловался на нихъ, какъ потерпвшая сторона, только одинъ человкъ — Иванъ Мартыновъ. Обвиняли ихъ въ томъ, что, преднамренно сговорившись между собой, они отправились къ Ивану Мартынову, торговавшему мясомъ, и условились съ симъ послднимъ о доставк въ его мясную лавку разновременно ста штукъ рогатаго скота по пятнадцати рублей за голову, но когда Мартыновъ выдалъ задатокъ въ количеств пятисотъ руб., то они скрылись, доставивъ ему лишь пять головъ, причемъ, по изслдованіи, оказалось, что доставленный скотъ былъ зараженъ чумою. Вотъ и все дло. Никто бы и не подумалъ имъ интересоваться въ этомъ простомъ вид, но поражало то обстоятельство, что вс эти три лица обнаруживали необычайное легкомысліе, очевидно, ослпленныя возможностью скорой наживы и, повидимому, совершенно лишенныя способности разсуждать о послдствіяхъ. Михайло безъ всякаго разсужденія положилъ въ карманъ «сотню»; Луковъ съ такимъ же легкомысліемъ, не скрывъ даже слдовъ, положилъ въ карманъ «четыреста», а мясникъ Мартыновъ, съ еще большимъ безсмысліемъ, выпустилъ изъ кармана «пятьсотъ», одураченный представленіемъ головъ скота, который онъ воображалъ получить даромъ. Первые двое ни минуты не задумались надъ мыслію объ острог, послдній не сомнвался въ обогащеніи. У всхъ троихъ, очевидно, было одно неудержимое, слпое побужденіе — «взять», «получить». Эта черта оказалась у нихъ общая съ остальными дйствующими лицами процесса, явившимися въ качеств свидтелей или совершенно постороннихъ.

Въ этихъ «свидтеляхъ» и заключался весь скандальный интересъ. Публика съ изумленіемъ видла, что ничтожное дло о мошенничеств расплывается въ ширь, захватывая, повидимому, совершенно непричастныхъ длу лицъ. На мсто ничтожныхъ Михайлы Лунина и Василья Лукова постепенно появлялись городскіе мясники, какіе-то четыре купца, три ветеринара, полиція. Такъ накопилось много дряни въ обществ, что достаточно было ничтожнаго случая, чтобы она потекла… Обыкновенно во всхъ новйшихъ длахъ этого рода всего больше одно удивляетъ: не знаешь, кто жадне и подле, — обвиняемые или свидтели. На суд выяснилось, что вс промышленники скотомъ сбываютъ чумной скотъ въ лавки. Это разболталъ Луковъ, разболталъ откровенно, съ обычною сонливостью и тупоуміемъ. Началось съ того, что его спросили, зачмъ онъ доставилъ Мартынову полудохлый скотъ? Онъ отвчалъ: «У Мартынова завсегда мясо дохлое». — «А у другихъ мясниковъ?» — спросили его. — «И у другихъ», — отвчалъ онъ. Потомъ онъ съ длиннйшими подробностями разсказалъ обо всхъ мясникахъ въ город. Вышло гадко ужасно. «А что же, скототорговцы смотрятъ?» — спросили Лукова. — «И скототорговцы своей пользы не упущаютъ». Снова подробности. Дло коснулось ветеринаровъ. «Что же смотрятъ ветеринары?» — спросили Лукова. — «Ихъ благодарятъ», — отвчалъ онъ и развилъ эту мысль. — «А полиція?» — «Въ этомъ раз съ полиціей жить хорошо», — сказалъ Луковъ и распространился подробно, причемъ передъ глазами публики моментально прошло нсколько невроятно наглыхъ лицъ.

Граница между обвиняемыми и свидтелями окончательно терялась. Ихъ связывало кровное родство. Разница была лишь въ положеніи: одни попались, а другіе нтъ. Но какъ обвиняемые, такъ и свидтели одинаково изумляли тупою, безразсчетною жадностью, не разсуждающею дальше настоящей минуты. Еслибы судъ захотлъ, передъ глазами публики прошла бы еще масса хищнаго народа, и вс они были бы связаны родствомъ. У нихъ отпала охота правильно работать, правильно жить и наживаться, даже взяточниковъ нтъ больше. Взятка была врод какъ бы постояннаго налога, между тмъ, ныншніе обвиняемые и свидтели длаютъ дла «сразу», думая только о текущей минут. Вс они какъ будто живутъ временною жизнью, среди временной стоянки, причемъ всякій какъ будто разсуждаетъ, подобно Лукову: «Свое получилъ?* — „Получилъ!“ — „Положилъ въ карманъ?“ — „Положилъ!“ — „Больше чего же теб?“

Изъ-за этого ряда свидтелей подсудимыхъ Лукова и Михайлы не было видно. Никто не интересовался, чмъ кончится ихъ дло. Луковъ показался всмъ жалкимъ, что и было врно, ибо онъ снова сдлался тмъ же несчастливцемъ, котораго выперли изъ деревни. Когда процессъ приблизился въ концу, онъ съежился, какъ пойманная кошка, а когда присяжнымъ вручили вопросы, онъ заплакалъ, какъ то по-бабьи всхлипывая.

Совершенно иначе держался Михайло. Во все время суда онъ сидлъ съ широко раскрытыми глазами, какъ человкъ, который ничего не понимаетъ. Онъ не болталъ, подобно Лукову, и не плакалъ. На него, кажется, просто напало безчувствіе. Въ душ его зіяла положительная пустота. Когда его спросили, зачмъ онъ присвоилъ деньги Мартынова, то онъ отвчалъ:

— Денегъ у меня не было.

— Но разв ты не зналъ, что чужія деньги берешь?

Молчаніе.

— Зачмъ ты ушелъ изъ деревни?

— Ничего у меня не было тамъ.

— А зачмъ въ городъ пришелъ?

— Чтобы денегъ получить.

Деньги — съ начала до конца.

На предложеніе сказать что-нибудь въ свое оправданіе, онъ повторилъ, что „ничего не иметъ въ своей жизни, оттого и получилъ съ Мартынова“.

И замолчалъ.

Лукова осудили, но Михайло былъ оправданъ. Присяжные сжалились надъ нимъ. Ихъ поразили его слова, что «онъ ничего не иметъ въ своей жизни». Они увидали передъ собою голаго человка. Но Михайло былъ голъ и внутри. Правда, совсть, руководящія чувства и мысли, ничего онъ не взялъ изъ деревни, гд живутъ же чмъ-нибудь люди… У него вмсто всего были деньги. Въ нихъ заключалось для него все — цль, причина, побужденіе жить. Для того онъ и пришелъ въ городъ.

Это чувство жизненной пустоты владло имъ во все время процесса, оно же нахлынуло на него и тогда, когда посл суда его выпустили изъ тюрьмы на улицу. Онъ остановился посреди городской улицы и пощупалъ свой карманъ. Въ немъ, разумется, не было ни гроша. Осязательно убдившись въ томъ, онъ сразу упалъ духомъ, потому что на самомъ дл, вмсто души, у него вислъ карманъ, и этотъ карманъ теперь былъ пустъ.

Каждый разъ, въ извстное время, изъ деревень идетъ въ большіе города народъ съ цлью получить денегъ какъ можно больше. Одни идутъ на заводы, другіе — въ трактиры, третьи — въ чернорабочіе, кто куда успетъ. Половина этого народа, однако, всегда пропадаетъ зря. Никто изъ нихъ, идя въ городъ за деньгами, не знаетъ, какимъ образовъ онъ возьметъ ихъ; знаетъ только, что взять непремнно надо, не столько для себя, сколько для той самой деревни, откуда онъ вышелъ, и гд у отца одного вотъ-вотъ ужь корову хотятъ отнять, ужь хватились за рога и за хвостъ тянутъ въ разныя стороны за долги, надо спасать, и для этого надо взять въ город денегъ, иначе корова пропадетъ; у другого дома остался братъ и этому брату плохо, если не взять денегъ, то брата поминай какъ звали. У третьяго, у четвертаго, у пятаго и у всхъ вообще идущихъ въ городъ осталась въ деревн какая-нибудь пропасть, которую надо пополнять деньгами. Наконецъ, и сами эти идущіе въ городъ такъ наголодались, что нтъ больше силъ терпть… И вотъ гд пропадаетъ много народа! Вс мысли его такъ сосредоточены на получк во что бы то ни стало денегъ, что онъ не разбираетъ уже способовъ; оттого и въ острогъ попадаютъ, сидятъ тамъ, судятся, возбуждая недоумніе и въ судьяхъ, и въ публик. Изъ разбирательства дла по большей части оказывается, что никакой злой воли вотъ въ этомъ лохматомъ парн нтъ и не было, когда онъ учинилъ мошенничество или кражу, или другое какое незаконное дяніе; у него, напротивъ, было самое мирное намреніе: купить что слдуетъ, а оставшіяся деньги послать въ деревню для спасенія отца, брата, дда. А мошенничество онъ совершилъ потому собственно, что, кром этого намренія, у него никакихъ побочныхъ соображеній, во время мошеннической получки денегъ, не было.