Чтение онлайн

Ему казалось, что онъ открылъ глубочайшій секретъ жизни. Воля! Какъ это онъ прежде не догадался, чего ему надо? И какъ люди не знаютъ, что лучше всего ни бломъ свт? Смотря на идущихъ и дущихъ людей по улицамъ, онъ радовался до глубины души, что онъ держитъ секретъ, который вотъ тутъ, подъ ситцевою рубашкой, лежитъ у него, а они не нашли и не знаютъ его. Ахъ, дураки!

Михайло таскался по базару, наполненному всякимъ бднымъ людомъ. Зайдя въ мелочную лавочку, чтобы купить трехъ-копечный поясокъ, онъ пожаллъ толстаго, одутлаго лавочника, который сидитъ вотъ въ этой нор всю жизнь, сидитъ вчно и вчно думаетъ только о томъ, какъ бы нажить еще пять копекъ барыша, во не догадывается, жирный дуракъ, что есть кое-что лучше, нежели пятакъ, Въ лавчонк вс вещи старыя, дрянныя, грязныя, засиженныя мухами, но лавочникъ вчно смотритъ на нихъ… и какъ ему, должно быть, скучно среди этой норы, набитой старою ерундой! Михайл посл этого сейчасъ же пришло въ голову, какъ скучно вообще всмъ людямъ, которыхъ онъ видитъ; они никогда не длаютъ того, что хотятъ, и живутъ всегда такъ, какъ имъ не хочется, потому что они не знаютъ секрета.

На кого ни взглядывалъ Михайло, всмъ, казалось, было скучно до смерти и никто не зналъ тайны, бывшей у него въ груди. «Но если бы люди знали эту тайну, могли-ли бы они воспользоваться ею для своей радости?» — спросилъ себя Михайло и отвта не нашелъ. Но онъ самъ можетъ! Ршивъ это, онъ принялся благоразумно обдумывать, что длать. Если въ одномъ мст ему покажется подло, если тутъ вздумаютъ на него надть веревку, онъ оторвется и уйдетъ. Никто не въ силахъ его остановить, обратать и взять, если онъ самъ не захочетъ влопаться куда-нибудь въ рабство изъ-за хлба или изъ-за денегъ. Чтобы не сдлаться рабомъ, онъ будетъ ходить изъ одного мста въ другое, изъ губерніи въ губернію, побываетъ везд, посмотритъ на все… Для житья ему не много надо, а богатство не обольщаетъ больше его…

Михайло не подозрвалъ, что черезъ нсколько дней онъ забудетъ свой секретъ и самъ, душой и тломъ, отдастся въ руки.

Пробродилъ онъ въ этихъ счастливыхъ мечтахъ до вечера. У него на ночь не было угла. Наружный видъ его носилъ на себ слды кирпичныхъ сараевъ. Одежда его сильно обносилась и выглядла безпорядочно: разодранное въ нсколькихъ мстахъ пальто, нкогда табачнаго цвта, но теперь лоснящееся, какъ кожа, рыжіе и до нельзя стоптанные сапоги, въ которые вложены были панталоны съ зіяющими отверстіями, — все это еще недавно тяжело отразилось бы на его спокойствіи. Но въ эти минуты счастія онъ гордо шагалъ по тротуарамъ, не обращая вниманія на свою отрепанную вншность. Лицо его ярко свтилось, взглядъ самоувренно устремленъ былъ впередъ, и онъ чувствовалъ, что какъ-будто вырось. Счастливый день! Когда онъ вырвался изъ деревни и летлъ въ городъ, онъ, въ сущности, также радовался вол, но тогда эта радость была птичья. Теперь-же онъ сознательно понималъ, чего ему искать, куда идти и какъ жить на свт. И въ первый разъ въ жизни онъ былъ доволенъ собой, въ первый разъ также любилъ все, что видлъ, — солнце, небо, городъ, людей.

Только подъ вечеръ онъ собрался къ омичу… Почему въ омичу? На этотъ вопросъ онъ едва-ли могъ бы отвтить ясно. Видлъ этого человка онъ только разъ, знакомъ съ нимъ вовсе не былъ и теперь, вроятно, потому собрался къ нему, что много слышалъ замчательнаго объ этомъ человк. Быть извстнымъ въ большомъ город множеству чернаго люда — это много значитъ для простого слесаря, какимъ былъ омичъ. Говоря о немъ, рабочіе длались серьезными и знали его; знали его такіе люди, которыхъ онъ въ глаза не видалъ; даже недавно пришедшіе на заработки черезъ нкоторое время уже слышали о немъ. Точно въ такомъ же род слышалъ о немъ и Михайло, и когда разсчитывался на кирпичныхъ сараяхъ, то какъ-то сразу ршилъ: «пойду къ омичу». Найти его было легко. Черезъ короткое время, сдлавъ справки лишь на одной фабрик, Михайло отыскалъ домъ и квартиру омича. Было уже темно, когда онъ вошелъ въ двери. Свтъ ярко горвшей лампы его ослпилъ, а четверо сидвшихъ за столомъ и пившихъ чай однимъ своимъ видомъ такъ поразили его, что онъ сталъ какъ вкопанный у порога. Онъ уже не сомнвался, что далъ промахъ и попалъ въ другую квартиру, къ какимъ-то господинъ, а вовсе не къ слесарю омичу, но все-таки онъ спросилъ прерывающимся голосомъ:

— Тутъ живетъ Алексй омичъ, слесарь?

— Здсь, — отвтилъ одинъ изъ сидвшихъ, не поднимаясь изъ-за стола.

Михайло взглянулъ на говорившаго и призналъ омича — онъ самый! Широкое, добродушное лицо, большіе срые глаза, широкая улыбка, не сходившая съ его полныхъ губы маленькій носикъ съ пуговку — онъ! Но одтъ онъ былъ такъ хорошо, что трудно было принять его за рабочаго. Другіе трое произвели то же впечатлніе; передъ самоваромъ сидла несомннно барыня; возл нея сидлъ несомннно баринъ; только третій одтъ былъ въ синюю блузу, грязную и закапанную масломъ, но онъ такъ свирпо смотрлъ, что Михайло сильно струсилъ и боялся поднять глаза на этого, повидимому, чмъ-то разгнваннаго человка. Самоваръ, столъ, мебель, комната, — все это было такъ чисто и пріятно, что совсмъ довершило чувство изумленія Михайлы. «Вотъ теб разъ!.. а слесарь…» — подумалъ Михайло съ быстротой молніи.

Но ему не было времени долго размышлять. омичъ спросилъ, что ему надо? И онъ долженъ былъ волей-неволей объяснить цль своего прихода. Выслушавъ желаніе его найти какое-нибудь мсто, омичъ пожалъ плечами и задумался. Въ комнат воцарилась тишина, которую Михайло истолковалъ не въ свою пользу. Онъ сразу сдлался опять дикій и угрюмо осматривалъ компанію.

Наконецъ, омичъ сталъ разспрашивать, какую ему надобно работу, что онъ, откуда? Михайло разсказалъ, отрывисто и угрюмо, причемъ нисколько не смягчилъ своихъ дикихъ выраженій,

Слушая все это, омичъ и его товарищи улыбались. омичъ вспомнилъ лицо Михайлы — гордаго оборванца, спросилъ объ его имени и предложилъ ему ссть.

— Отчего же не хорошо тамъ? — спросилъ омичь съ улыбкой.

— Срамота! — рзко возразилъ Михайло и выразилъ на лиц величайшее презрніе.

— Хозяинъ, что-ли, не хорошъ?

— Нтъ, хозяинъ что-же, какъ обыкновенно… А такъ, вся жизнь — чистый срамъ, свинская.

— Грязная, ты хочешь сказать?

— И грязная, и свинская, и подлая — все есть! Думаешь только о томъ, какъ бы лечь спать, ходишь скотъ-скотомъ. Въ башк цлый день ничего. Свинство — больше ничего.

Сидящіе переглянулись. По большей части рабочій жалуется на чисто-физическія невзгоды: мало пищи, непосильная работа, нтъ времени выспаться, плохое жалованье… но въ словахъ Михайлы было что-то совсмъ другое.

— Ты говоришь, въ башк ничего? — спросилъ омичъ.

— Да, ничего. Пустая башка цльный день. То-есть лнь подумать почистить лицо. Встаешь утромъ — какъ бы поскорй обдъ пришелъ съ тухлою кашей. Пообдаешь — какъ-бы поскорй подъ рогожу спать. Прожилъ я тамъ мсяца эдакъ три и самъ на себя сталъ смотрть, какъ на скота, который, напримръ, не понимаетъ. Такая лнь на меня напала! Дай мн въ ту пору кто-нибудь по морд, я бы только почесался. Длай изъ меня что хочешь — ничего не скажу. Какъ дерево какое. Прожилъ тамъ три мсяца я Боже мой! образа нтъ, чисто скотъ, даже спокойно, все равно какъ свинья залзетъ въ теплую грязь, лежитъ, и довольно спокойно ей!…

— И ты ушелъ? — спросилъ удивленно омичъ.

— Да, ушелъ.

Вс смотрли на Михайлу и молчали. Опять воцарилась тишина, явившаяся какъ слдствіе того впечатлнія, которое произвелъ Михайло своимъ дикимъ разсказомъ.

— Кстати, скажи, пожалуйста, какое это тамъ происшествіе вышло у васъ въ сараяхъ? Не то кто-то хотлъ поджечь сараи, не то поджогъ уже… или домъ Пузырева подожгли… вообще не знаю хорошенько, что это за оказія? — спросилъ омичъ.

— Это Исай, — отвтилъ Михайло и вдругъ улыбнулся при одномъ этомъ имени.

— Одного Исая я тамъ знавалъ. Фамиліи у него нтъ настоящей, — пишутъ его и Сизовъ по названію деревни, и Петровъ… но онъ самъ говорилъ, что у него нтъ собственно фамиліи, а только одна кличка — Исай… Это тотъ самый? — и омичъ описалъ наружность товарища Михайлы.

— Тотъ самый.

— Что же это ему пришло въ голову?

— Да знать съ пьяну или по глупости!… Можетъ быть черезъ меня и дло все вышло!

— Какъ черезъ тебя? — воскликнули почти вс сидящіе.

— Я обозвалъ его рабомъ. Онъ, должно быть, и разсердился и выдумалъ такое умное дло.

— За что же ты обозвалъ его такъ?

— Кто же онъ? Рабъ. Изъ него что хочешь длай. Самъ онъ ничего… ничего не можетъ, а что прикажутъ. Ей-Богу, если ему приказали бы рубить головы, онъ рубилъ бы по комъ ни попало. Разв ужь опосля увидитъ, какъ все это глупо… Всякаго человка, который посильне, онъ страсть какъ боится. А своего у него ничего нтъ и замсто головы у него шишка какая-то неизвстно къ чему торчитъ… А желанія его такія, что, напримръ, ведро пива или четверть водки — доволенъ! Я и обозвалъ его рабомъ… Потомъ жалко стало…