Чтение онлайн

Неизвстно, откуда узналъ это рабочій, — можетъ быть, самъ Исай сболтнулъ, — но ему поврили и умолкли. Большинство чувствовало какую-то панику; боялись слово сказать. Потомъ, какъ бы по знаку, бросились по мстамъ и принялись за работу. Когда пришелъ къ ямамъ одинъ изъ приказчиковъ, то замтилъ только, что каждый дятельно занимается своимъ дломъ. Но все-таки воды не было. Рабочіе одинъ по одному стали требовать воды, жалуясь на то, что Исай бросилъ лошадь, бочку и самъ ушелъ неизвстно куда. Приказчикъ только хлопалъ глазами отъ удивленія. Вмсто того, чтобы послать одного изъ рабочихъ за водой, онъ сталъ разспрашивать, куда двался Исай, куда онъ пошелъ, что сказалъ. Ему со всхъ сторонъ стали дуть въ уши невроятныя вещи. Тотъ же догадливый малый, который за полчаса передъ тмъ разсказалъ о намреніяхъ Исая, теперь нсколькими намеками объяснилъ, что Исай хочетъ подпустить краснаго птуха… Вслдъ за тмъ приказчику со всхъ сторонъ вразъ говорили. Одинъ ругалъ Исая, другой хвалилъ Пузырева, третій подавалъ совтъ, что длать, гд поймать Исая; большинство же рабочихъ да разныя манеры старались показать, что они во всемъ этомъ нисколько не виноваты, а даже, напротивъ, очень уважаютъ Митрія Иваныча. Приказчикъ до того поглуплъ за нсколько минутъ, что молча хлопалъ глазами, слушая то того, то другого. Наконецъ, кто-то посовтовалъ ему дать знать хозяину.

Приказчикъ побжалъ.

Въ дом Пузырева также поднялось смятеніе. Пузыревъ самъ бросился въ полицію. Полиція немедленно отрядила двухъ городовыхъ отыскать Исая. Примты слдующія: волосы темнорусые, глаза темносрые, носъ обыкновенный, подбородокъ правильный, платье фабричнаго покроя, особыхъ примтъ не имется. Изъ участка Пузыревъ поскакалъ домой, но такъ растерялся, что не зналъ, что дальше длать.

Только одинъ Михайло не участвовалъ ни въ одной изъ этихъ сценъ. Ему казалось, что онъ видитъ какой-то глупйшій сонъ. Онъ стоялъ поодаль ото всхъ. У него сжалось вдругъ сердце отъ того одиночества, которое внезапно охватило его. Онъ подошелъ къ одной изъ кучекъ рабочихъ.

— А вдь это, братцы, нехорошо, — сказалъ онъ. — Можетъ, все это неправда! Можетъ, вотъ этотъ дуракъ навралъ!

Говоря это, Михайло указалъ на парня, проникшаго въ намренія Исая.

Рабочій горячо оправдывался, тмъ боле, что его со всхъ сторонъ обступили плотною стной и разспрашивали, какъ, откуда и когда онъ узналъ. Рабочій принялся разсказывать, божился, что не вретъ, и хотлъ было ругать Исая, но его остановили. Всмъ сразу стало совстно и тяжело. «И зачмъ только я болталъ языкомъ?» — говорилъ каждый про себя, Между тмъ, первый сболтнувшій, въ конц-концовъ, запутался и жалко замолчалъ, какъ виноватый. Пожимая плечами и отплевываясь, большинство отошло отъ него прочь. Хотли приняться за работу, но работа не клеилась. Всмъ было не по себ, и вс чувствовали потребность разойтись. Городскіе мщане ушли первые, а за ними кучками пошли въ городъ деревенскіе, и по дорог, застревая по кабачкамъ спопутнымъ, сильно ругали перваго болтуна. Остались бабы да подростки, да и т скоро ушли. Ушелъ и Михайю, въ полнйшемъ недоумніи, что такое случилось?

Исай тмъ временемъ былъ уже далеко. Онъ прибжалъ домой, но, незамтно отъ жены, ушелъ и пропалъ.

Подпалить ршился онъ твердо. На душ у него было спокойно. Подпалить — это такая легкая штука, что и соображать объ этомъ нечего. Онъ представлялъ себ только картину, какъ Пузыревъ будетъ метаться, — это забавно и занятно было Исаю, который за все такимъ способомъ хотлъ отомстить. Но вдругъ его поразилъ вопросъ: за что онъ хочетъ жечь на огн Митрія Иваныча? Исай не зналъ, за что. Онъ шелъ по улицамъ, глупо смотрлъ по сторонамъ и не могъ сообразить. Ненависти къ хозяину у него нисколько не было. Вс поступки, вс слова, вся жизнь Пузырева были правильны, по мннію Исая, — за что же онъ его подпалитъ спичками? У Исая не было злобы. Иногда онъ сердился на Пузырева, отвчалъ ему грубо, но это была не злоба собственно противъ Пузырева, а вообще какое-то недовольство, которое быстро проходило, когда Исай, бывало, отпоретъ кнутомъ пузыревскую лошадь или изорветъ пузыревскій хомутъ, или выпьетъ на пузыревскій пятакъ. А злоба у него не держалась въ душ.

Но Исай сталъ припоминать, усиленно вызывая изъ памяти, изъ глубины прошедшаго, пузыревскія обиды. Припомнилъ онъ, какъ однажды Пузыревъ, общавъ полтинникъ на чай, посмялся надъ нимъ и не далъ, а разъ, подаривъ ему сапоги, отнялъ ихъ обратно и еще сказалъ, что такой пьянчуга не стоитъ сапоговъ, хотя онъ, Исай, серьезно и не думалъ ихъ пропитъ… А разъ Пузыревъ хватилъ его аршиномъ по спин, и когда онъ сталъ вжливо возражать, то Пузыревъ приказалъ ему замолчать и пойти въ конюшню проспаться… Исаю почему-то не припомнилось ничего боле дорогою, но и этого хлама, вынимаемаго изъ забытыхъ угловъ Исаевой памяти, достаточно было, чтобы онъ серьезно озлился.

Шатаясь такъ по улицамъ, Исай сталъ соображать, съ какого угла лучше запалить. Надо, чтобы было аккуратно во всхъ отношеніяхъ. Планъ скоро былъ составленъ. Нынче ночью… Зайти съ другой улицы и перелзть черезъ заборъ на задній дворъ. Ежели собаки залаютъ, то бросить имъ хлбца, а хозяйскія собаки и лаять не будутъ. Зажечь лучше длинный сарай, на верху котораго сно, а внизу дрова. Сно вспыхнетъ, какъ порохъ, а отъ сарая дло перейдетъ во дворъ. Пузыревъ проснется и будетъ чихать.

Когда у Исая окончательно сложился планъ и способъ пустить птуха, онъ ршилъ до вечера, прежде всего, выпить, — не для удовольствія, а для храбрости, потому что Исаю вдругъ скучно стало, а въ груди у него что-то сосало, какъ будто червь какой. Съ этою цлью онъ и зашелъ въ кабачокъ, — не въ портерную, а въ кабачокъ, потому что здорове. Дйствительно, выпилъ онъ одинъ стаканъ — храбрости сразу много прибавилось. Выпилъ другой — еще больше смлости взялось. Но чтобы еще тверже быть, онъ купилъ бутылку пива, смшалъ ее съ водкой и выпилъ, посл чего ему показалось, что онъ плыветъ среди огненнаго моря и хохочетъ при вид Пузырева, который мечется въ какомъ-то радужномъ дым и чихаетъ.

— А ты, братецъ, ужь не очень хохочи, а то у меня тутъ больная женщина лежитъ, — сказалъ сурово сидлецъ.

— Наплевать мн на женщину! Я васъ всхъ подпалю! — закричалъ Исай.

— Не кричи, дуракъ, а не то пошелъ вонъ!

Но Исай еще больше сталъ орать, и сидлецъ долженъ былъ вытолкать его на улицу.

Исай хотлъ воротиться въ кабакъ, чтобы побить сидльца, но ноги не слушались его, самовольно бросая его въ противоположную сторону.

Когда Исай очутился такимъ образомъ на улиц, то злоба его противъ Пузырева еще больше усилилась, такъ что ему даже плакать хотлось. Онъ шелъ по улиц и безсвязно ругался.

«Я теб дамъ, какъ аршиномъ! Посулилъ сапоги, такъ и давай, а то аршиномъ, сволочь эдакая!» — но силы Исая изнемогали: онъ не понималъ уже, куда идетъ. Наконецъ, онъ споткнулся обо что-то и хлопнулся на землю внизъ лицомъ, — больно ушибся. Онъ хотлъ уже выругать Пузырева, вполн увренный, что это онъ толкнулъ его сзади, но моментально заснулъ…

Только утромъ на другой день онъ проснулся. Солнце жарило ему въ спину, во рту были у него земля, песокъ, щепки, а внутри жгла жажда. Едва поднявшись на ноги, онъ увидалъ, что лежитъ недалеко отъ кирпичныхъ сараевъ, на пустыр; онъ не могъ припомнить, какъ сюда попалъ, да и не до того ему было. Измученный, онъ тихо поплелся къ городу. По дорог ему казалось, что онъ вотъ сію минуту упадетъ и умретъ, — такъ онъ обезсиллъ и страдалъ. Но все-таки онъ безостановочно двигался, желая во что-бы то ни стало дойти до Митрія Иваныча. И кое-какъ дошелъ. Еле-еле взобрался по ступенькамъ крыльца, отворилъ дверь въ корридоръ и наткнулся на «самого». Исай упалъ на колни и умолялъ дать ему испить.

— Бога ради, Митрій Иванычъ!… Дай мн на похмлье! Горитъ все нутро…

Хозяинъ былъ такъ пораженъ неожиданною встрчей, что лишился языка. Во мгновеніе ока сбжались вс домашніе, неспавшіе цлую ночь, прибжали нкоторые работники: и вс съ удивленіемъ смотрли на Исая.

— Дай, пожалуйста, Митрій Иванычъ, стакашикъ… Чистая смерть!.

— Хозяйка, поднеси ему, — приказалъ Пузыревъ, еще не оправившійся отъ изумленія. Жена принесла графинъ съ водкой. Исай выпилъ и попросилъ еще стаканчикъ. Ему еще дали, дали также закусить, и нтъ-нтъ Исай оправился.

Хозяинъ даже не ругалъ его. Онъ пошелъ въ участокъ и упросилъ пристава прекратить дло, потому что «Исайка, подлецъ, въ пьяномъ вид на себя наболталъ»; только просилъ посадить его сутокъ на двое въ кутузку, чтобы вытрезвился.

Исая отвели въ кутузку.

Михайло больше не видалъ его. Въ тотъ день, — это была суббота, — когда Исай пребывалъ благополучно въ кутузк, Михайло разсчитался съ кирпичными сараями, зашелъ на квартиру Исая за узелкомъ съ вещами и очутился опять на томъ берегу, гд встртился съ водовозомъ нсколько мсяцевъ назадъ. Что ему длать? Куда идти? Этого онъ пока не зналъ, но настроеніе его было радостное. Бросивъ кирпичные сараи, онъ физически ощущалъ, что вылзъ изъ какой-то темной и душной ямы. Передъ нимъ была рка. Не долго думая, онъ раздлся и бросился въ воду. Купанье на него еще сильне подйствовало. Онъ почувствовалъ въ себ силу, энергію, желаніе борьбы, жажду счастья и находился въ томъ состояніи переполненія, когда хочется кричать, прыгать, хохотать. Деревенскій бднякъ, не имвшій въ громадномъ город ни пріюта, ни средствъ, онъ былъ въ эту минуту проникнутъ жизнерадостнымъ чувствомъ освобожденія. Онъ смотрлъ на небо, на рку, на городъ. Недавно онъ еще не зналъ, чего ему нужно. Теперь зналъ — воли! И онъ думалъ, что на земл нтъ ничего лучшаго. И врилъ, что онъ боле не продастъ ее. Уходя съ берега въ городъ, онъ сосредоточенно улыбался.

День былъ великолпный, солнечный, теплый, какъ часто передъ наступленіемъ осени; небо глубокое, воздухъ чистый и неудушливый. Все это придало взволнованному юнош необычайную бодрость. Михайл никуда не хотлось идти искать работы въ такой необыкновенный для него день. Ощущеніе жизни было такъ сильно, мысль для него была такая поразительная, что онъ въ величайшемъ возбужденіи шагалъ по направленію къ городу и, придя быстро въ средину его, ходилъ по улицамъ, площадямъ и базарамъ, нигд не останавливаясь.