Чтение онлайн

— А по-моему, какъ если руки-то у тебя отсохли, такъ ты хоть бы носомъ обчистилъ кирпичъ, и тогда получай жалованье. А теперь ты замсто кирпича надлаешь кизяковъ или назьму, въ которомъ ты родился, а жалованье небось просишь… «Пожалуйте, Митрій Иванычъ!» — передразнилъ Пузыревъ съ гримасой, отъ которой толпа захохотала.

Хозяинъ, высказавъ еще множество такихъ же пустыхъ соображеній, узжалъ, а товарищи оплеваннаго поднимали его же на смхъ…

— А, ну-ка, попробуй носомъ-то?… — И никто не выражалъ никакой злобы. Не обижался и самъ оплеванный. Но зато при случа онъ, въ свою очередь, сдлаетъ что-нибудь, такъ себ, ни съ того, ни съ сего, попусту; изломаетъ станокъ и заброситъ его въ оврагъ или пустятъ въ хозяйскую легавую собаку кирпичемъ и перешибетъ ей ногу. Да и сдлаетъ кто безъ всякой охоты и съ страшною лнью. «Никакъ перешибъ ногу евойному легашу… ну, пущай, шутъ съ нимъ, ты только молчи», — говоритъ онъ скучно товарищу, который видлъ, какъ онъ пустилъ кирпичъ въ собаку.

Первообразомъ этихъ людей былъ Исай. Михайло близко съ нимъ познакомился; ночь они иногда близко спали; по праздникамъ Михайло сидлъ у него на квартир въ гостяхъ и изрдка заходилъ съ нимъ въ портерную.

Портерную Исай, кажется, любилъ больше всего на свт. Практиковать любовь къ ней онъ могъ, конечно, только по праздникамъ. Едва дождавшись окончанія обдня, онъ уже сидлъ тамъ, скрывъ отъ жены часть заработковъ. Это ему удавалось всегда, и для этого онъ пускалъ въ обращеніе тысячу хитростей: запрячетъ деньги въ голенище или заткнетъ ихъ въ щель стны, или въ одну изъ дыръ картуза. Жена, конечно, знала, что Исай спряталъ часть, но куда — это рдко ей удавалось открыть. Такъ или иначе, прикопивъ нсколько денегъ, онъ садился въ портерной и прохлаждался до вечера. Вечеромъ же онъ былъ обыкновенно безъ головы или безъ ногъ; лзъ ко всмъ драться, старался побить жену, которая вела его подъ руку изъ пивной. Разозлившись, жена, по приход домой, клала его на полъ и шлепала вникомъ… Но Исай не обижался по утру. Утромъ онъ жаллъ, что нечмъ опохмлиться.

Дрался онъ не потому, что такимъ способомъ желалъ выразить какую-нибудь внутреннюю боль, а просто потому, что ему скучно становилось. Нердко онъ дебоширилъ въ самой портерной. Тогда его вели въ кутузку, причемъ провожатые размалевывали его лицо пурпуровыми красками; но Исай на утру не обижался, признавая очевидную неизбжность мордобоя. Когда его выталкивали изъ кутузки, онъ еще удивлялся, что такъ снисходительно его помиловали. За вину его, за безобразіе его надо бы почище отвалять… Очень просто: порядокъ, законъ, — не безобразничай! А его милостиво только вытолкали изъ полиціи, давъ ему на прощанье здоровенную затрещину.

Михайло удивлился, какъ мало у Исая потребностей и какъ мало ему надо было вещей, чтобы удовлетворить его вполн. Онъ страдалъ только тогда, когда у него нечего было сть, когда онъ не могъ выпить пива или когда ему не давали заснуть. Въ этихъ случаяхъ онъ не только страдалъ, во длался яростнымъ, злымъ, неукротимымъ. Хозяинъ Пузыревъ, больше чмъ надъ кмъ-нибудь другимъ, тяготлъ надъ нимъ, безусловно распоряжаясь его жизнью (кажется, Исай былъ по уши долженъ ему).

Никогда онъ не возражалъ хозяину, что такое-то порученіе не сподручно ему. Если бы Пузыревъ приказалъ ему лзть въ воду, Исай сдлалъ бы это, если бы ему сказали, что вотъ этого человка надо бить, Исай сталъ бы бить, только потребовалъ бы передъ началомъ дла выпить для храбрости. Иногда ему не удавалось побывать въ портерной, тогда онъ шелъ къ Пузыреву и отчанно грубилъ ему. Пузыревъ понималъ, къ чему клонится вся эта грубость, и выдавалъ ему на выписку, давая слово при первомъ случа оштрафовать его урзкой жалованья.

— Вотъ за это благодаримъ, Митрій Иванычъ! — говорилъ съ сіяющимъ отъ радости лицомъ Исай, получивъ удовлетвореніе.

— То-то благодаримъ! Я тебя, подлеца, жалю, кормлю, пою, а ты же еще по-собачьи лаешь!

— Простите, Митрій Иванычъ! Конечно, это я по глупости, какъ человкъ необразованный… Да разв я не знаю вашей доброты? Сдлайте одолженіе, это я вполн чувствую, потому что совсть имю… За вашу доброту я отплачу… Скажите только: Исай! Больше ничего-съ. Я готовъ отъ души, чего изволите…

— Какъ же, жди отъ васъ благодарности! Вамъ бы только хозяина обмануть… Я тебя, негодяя, содержу, питаю, а ты, какъ съ цпи сорвался!… Прямо негодяй!

— Простите, Христа ради… Ругайте, заслужилъ. А теперъ позвольте, я пойду выпью зя ваше здоровье…

Исай, высказавъ это, лукаво улыбнулся, а на лиц его отражалось довольство.

Несмотря на отношенія, часто явно враждебныя, между нимъ и хозяиномъ, Исай питалъ къ Пузыреву нкоторый родъ любви… По крайней мр, все Пузыревское онъ считалъ «нашимъ»… «Наши лошади супротивъ другихъ прочихъ куды же!…» «У насъ карманъ-то, чай, потолще будетъ», — хвастался Исай передъ посторонними. Это хвастовство и гордость воображаемымъ «нашимъ» были у него искренни. Когда при немъ нехорошо отзывались о Пузырев, который въ самомъ дл былъ не уменъ, непрактиченъ, безхарактеренъ, какъ человкъ, и ротозй, какъ купецъ, то Исай выходилъ изъ себя. Михайло разъ присутствовалъ при одномъ разговор.

— Дуракъ онъ! Отцовскіе капиталы только продаетъ, а чтобы самому-гд же эдакому глупышу! Одно слово — рохля! — говорилъ одинъ рабочій, когда дло какъ-то коснулось Пузырева.

— Кто? — закричалъ Исай съ негодованіемъ.

— А вотъ Пузыревъ-то твой. Земли больше у помщиковъ не снимаетъ, который каменный домъ отецъ ему оставилъ недостроенный, и тотъ онъ продалъ!… Дуракъ и есть!

— Да ты у него былъ въ карман-то? — спросилъ Исай, пожирая противника злобными взорами.

— Въ карман я не былъ, а такъ вижу человка, какой онъ есть… Простъ онъ скоро и остальныя-то… потому соплякъ!

— Самъ ты соплякъ! Да онъ купитъ и перекупитъ сто… какое сто! тыщу такихъ, какъ ты подобныхъ жуликовъ!

— Что ты ругаешься, Исайка?

— А то и ругаюсь, что весьма глупо! Кабы ты мн навралъ это подъ пьяную руку, такъ узналъ бы, какіе есть московскіе калачи!

Дйствительно, изъ-за Пузырева Исай нердко дрался, въ пьяномъ, конечно, вид, какъ ни была нелпа подобная ссора.

Прожилъ онъ у Пузырева лтъ двнадцать съ перерывами, и за это время переработалъ множество работъ. Одно время, за несомннную честность, Пузыревъ назначилъ Исая даже въ приказчики, предварительно нарядивъ его въ приличный костюмъ. Но Исай не во-время сталъ пьянствовать, жестоко дрался съ рабочими, которые, въ свою очередь, потерявъ терпніе, драли его и избивали до крови, содержался по два дня въ недлю въ кутузк при полиціи за дебоши, — словомъ, оказался неудачнымъ приказчикомъ, хотя не пересталъ быть честнымъ. Хозяинъ прямо изъ приказчиковъ свергнулъ его въ сторожа — караулить кирпичи, хранившіеся круглый годъ за городомъ. Тамъ ему было такъ скучно, что онъ по сорока часовъ подрядъ спалъ. Изъ сторожей онъ былъ уволенъ за то, что чуть было не убилъ коломъ какого-то проходившаго мимо человка, принявъ его съ просонья за вора. Это дло доходило до полиціи, и хозяинъ только благодарностью избавилъ его отъ тюрьмы. Исай посл этого долго былъ въ опал и прогнанъ былъ въ среду обыкновенныхъ работниковъ на кирпичныхъ сараяхъ, т.-е. мсить глину, лпить кирпичи и пр. Потомъ Пузыревъ взялъ его въ свой городской домъ въ дворники, изъ дворниковъ онъ сдлалъ его кучеромъ. Когда его одли кучеромъ, онъ выглядлъ очень красиво, смотрлъ сурово, руки держалъ прямо, какъ палки, и залихватски кричалъ: «гись!», за лошадьми также хорошо ухаживалъ. Но однажды, когда Пузыревъ торопился куда-то и приказалъ быстре хать, Исай такъ пересолилъ, что задавилъ двочку-нищую. Опять въ полицію! Дло было потушено, но Пузыревъ свергнулъ Исая въ водовозы.

На все способный, Исай, кром того, исполнялъ еще другія домашнія работы, даже не свойственныя мужскому полу. Нердко хозяйка просила его, за отсутствіемъ няньки, поводиться съ ея груднымъ ребенкомъ. Исай съ величайшимъ удовольствіемъ брался за это порученіе: носилъ ребенка на рукахъ съ нжностью кормилицы, возилъ его въ коляск, забавлялъ его разными штуками. Онъ такъ увлекался своею ролью, что совершенно забывалъ себя, весь отдавшись маленькому крошк. Когда тотъ собирался заплакать, Исай пускалъ входъ всевозможныя успокоительныя средства: мяукалъ, какъ кошка, щелкалъ, какъ сороки, мычалъ, какъ корова, высовывалъ языкъ, дергая себя за носъ, или прятался вдругъ подъ коляску, ложась плашмя на землю. Ребенокъ, наконецъ, забывалъ свое намреніе кричать, пораженный прыжками и метаморфозами огромнаго мужичищи. Когда же ему хотлось спать, Исай бралъ его на рукя и убаюкивахъ его псней, которую тянулъ хриплымъ голосомъ, но тихо, какъ будто шепталъ, при этомъ раскачивался всмъ тломъ монотонно и самъ закрывалъ глаза, какъ соловей во время трелей.

Такъ поступалъ онъ на глазахъ, искренно и изъ всхъ силъ исполняя всякое порученіе. Искренность его не подлежала ни малйшему сомннію. Пузыревъ однажды застрялъ въ весенней зажор — Исай вытащилъ его на своихъ плечахъ, а самъ пролежалъ два мсяца въ горячк. Въ другой разъ онъ бросился, съ рискомъ быть разбитымъ на куски, на лошадь, которая трепала Пузырева. Но едва его спускали съ хозяйскихъ глазъ, какъ онъ длался самъ не свой и не зналъ, куда дть свои руки, свою голову, свое тло. Когда для него выходилъ въ будни свободный день, то онъ убивалъ его безсмысленно; онъ тогда или валялся на солом, или бродилъ по городу съ шальнымъ лицомъ, заглядывалъ во вс трактиры, и если ему удавалось встртить пріятеля, соглашавшагося вывести его изъ такого тягостнаго настроенія, то онъ сейчасъ напивался, немедленно же вступалъ въ драку съ этимъ же самымъ пріятелемъ и сейчасъ же ему раскрашивалъ физіономію. Такъ онъ наполнялъ день. Потому внутри у него было пусто. Самъ онъ никогда не могъ придумать порядка для своей жизни и наполнялъ внутреннюю пустоту свою тогда только, когда ему приказывали сдлать это, бжать туда, работать тамъ, умереть вотъ здсь… И длалъ, бжалъ, работалъ, умиралъ. Получивъ приказаніе, наполнившее его пустоту смысломъ, хотя и чужимъ, онъ моментально длался изъ апатичнаго и тупого существа человкомъ, способнымъ на вс руки, старательнымъ, умницей.

И онъ легко принималъ все чужое, — все, что ему приказывали, всякій порядокъ, не имъ выдуманный, всякое дло, не имъ начатое. Легко онъ сносилъ и обиды въ жизни, — обиды, неминуемо сопряженныя съ приказаніями, съ чужою волей, съ чужими капризами, лишь бы эти приказанія исходили отъ какой-нибудь силы. А силой для него былъ всякій, кто держалъ въ рукахъ палку, изъ чего бы эта палка ни состояла. Когда эта палка била его, ему было больно, но законность существованія палки не вызывала въ немъ сомннія.