Чтение онлайн

— Мм… — увлеченно протянул тот.

— Нет!

— Что «нет»?

— Сотри со своего лица это выражение.

— Какое выражение? — Ацель озадаченно развел руками, но плутовская улыбка сдала его замысел.

— Даже не думай! — отпирался студент. — Разве я не говорил, что боюсь высоты?

Любое колесо обозрения — вещь страшная. Для Эдварда. Что же говорить о «Лондонском глазе» с тридцатью двумя стеклянными кабинками в форме яйца, каждая из которых вмещает в себя более дюжины человек? Сорок пять этажей в высоту — и перед вами открывается весь город на расстоянии более двадцати миль.

— Они бы ещё пол сделали стеклянным! — негодовал юноша в поисках чего-нибудь, за что можно было бы уцепиться. — Лучше бы пошли в Гайд-Парк.

— Пфф! — отмахнулся Ацель, храбро налегая спиной на стекло. — Парк и в Станвелле есть.

— Как ты можешь там стоять? А вдруг стекло разобьется?

— С чего бы это? — поднял брови пришелец, — А даже если и так… у меня хорошая реакция.

— Так значит, есть такая вероятность? — всполошился юноша.

На что Ацель устрашающе произнёс:

— Ну конечно! В жизни нет такой ситуации, где не было бы вероятности умереть.

Эдвард навел объектив камеры на окрестности столицы, которые становились фееричнее по мере того, как остывало солнце. Пока он смотрел на мир через линзу, высота не пугала его с той катастрофической силой, как если бы были задействованы естественные органы зрения. Подобно рассыпающейся комете, Лондон с всплеском окунулся в созревающую ночь, и всходы оранжево-желтых переливов стремительно расползлись по Вестминстерскому мосту вдоль воды, воспламеняясь соцветием готического дворца. Город, в котором все хотят побывать; от которого ждут особых чудес, забывая о том, что чудеса вершат люди, а не места, ведь, по правде говоря, ночной Лондон не сильно отличается от любого другого большого города на Земле — организм, существование которого поддерживает толпа.

Как-то случайно рука студента дрогнула, и в кадр попал задумчивый профиль Ацеля. Минуту назад пришелец искрился всей своей сущностью, но сейчас его губы, изогнутые лёгкой полудугой, перестали быть улыбкой — лишь её отражением; а глаза под поникшими веками белели укоренившейся тоской. Эдвард не так долго знал Ацеля, но уже успел хорошо изучить его поведение и привычки. Он мог с первого взгляда определить направление его мыслей и выявить разницу между светской улыбкой, гордыней и неусыпным ехидством. Однако чем дольше юноша всматривался в эти черты, тем сложнее ему становилось распознать природу пролившихся на него чувств.

Ацель заметил застопорившуюся камеру и не упустил возможности поддразнить друга:

— Неужели заглядываешься на меня? — смешливо покосился он.

Эдвард убрал аппарат и совсем невесело уставился в пол:

— Ты… скучаешь по дому?

— По Сондэсу, что ли? Конечно же нет! — фыркнул тот. — Я в эту дыру никогда в жизни не вернусь! С чего это ты вдруг?

— Да нет, ничего, просто… — запнулся юноша, проведя двумя пальцами по ремешку на шее, — подумал, нелегко, наверное, застрять вот так на чужой планете… одному…

Ацель скривился от неловкости, что вызвали в нем эти слова:

— Вот только не нужно меня жалеть, — монотонно заговорил он. — Если бы я хотел улететь, то давно бы нашёл способ.

— Правда?

Сложив руки за спиной и не сводя глаз с проплывающего под мостом парохода, пришелец вздохнул:

— Эдвард… твоя планета, конечно, кишмя кишит идиотами, от которых у меня озноб, но, дабы не быть голословным, скажу: мне ещё нигде не было так хорошо, как на Земле. А что касается одиночества… Я привык вести дела с представителями других рас.

— А что тогда? — Студент поднялся с деревянной скамьи в центре кабины. — Ты пытаешься казаться счастливым, но это не так. Ты — несчастлив. Но я ничего не делаю, чтобы это изменить. — Его пальцы сдавили корпус камеры.

— Опять ты за своё, — мягко улыбнулся тот. — Я же говорил…

— Да знаю я, знаю! — раскраснелся Эдвард, наконец, обратив свой взор на собеседника. — Но я не хочу быть тем, кто твердит «мне жаль». Я хочу быть таким другом, который мог бы решить твои проблемы, на которого можно положиться! Не пойми неправильно, у меня нет близких друзей, кроме тебя, поэтому мне очень важно быть достойным этой дружбы.

Ацель обомлел, затратив на то, чтобы обмозговать поступившую в его мозг информацию не меньше минуты.

— Что за бред! — воскликнул он наперекор обиде, что тот выписывал у себя на лице. — Ты сейчас втирал мне про взаимовыгодные отношения? Бред, — повторил он тише. — Никогда не искал в нашей дружбе выгоду. Я, конечно, живу в твоём доме, ем твою еду, но… Ты мне нужен не для этого. — Пришелец робко отвел взгляд, расширив ауру неловкости обеих сторон до уровня конфуза, и закончил речь полушепотом: — Просто мне хорошо рядом с тобой, вот и все.

Грудь Эдварда стеснила тупая боль, от которой его сердце участило пульс — впервые кто-то назвал его «нужным» не для того, чтобы выпросить помощи, а просто так — просто потому, что он — это он, а не кто-то другой.

— Эдвард, все нормально? — беспокойно смотрел на него Ацель.

— Все хорошо, — благодарно принял его заботу юноша. — Спасибо, спасибо, что сказал это вслух.

— О! — Пришелец спрятал руки по карманам, отгоняя от себя жар любезностей. — Снова движется!

Кабина колеса обозрения преодолела свой пик и теперь, после недолгой остановки, шла на снижение.

— Чёрт! — посинел студент, вспомнив о своей антипатии к высоким сооружениям. — Зачем ты мне напомнил?! — Он присел и положил на колени сумку, хватаясь за неё, как за спасательный круг. — И, черт возьми, Ацель, хватит ржать!

Во всех крупных городах есть такой район, который существует для того, чтобы поднять настроение и… украсть все ваши сбережения. В Лондоне — это Ковент-Гарден. И если Лондон — это мозги Великобритании, то Ковент-Гарден — злокачественная опухоль. Это зудящее местечко в Вест-Энде знаменито развлечениями, модными магазинами, «Яблочным рынком» и, конечно же, театрами. Любители «ретро» не обойдут стороной «Музей общественного транспорта» с его старинными экспонатами, где каждый заразится своей уникальной ностальгией, окунувшись в безрассудные события юности или беззаботные деньки детства (Если, конечно, он не студент и не пришелец).

Эдвард добросердечно подкинул монету уличным артистам, которые играли знаменитую «Strangers in the night» возле собора Святого Павла, чей фасад гармонично сочетал в себе стиль ранней готики и элементы французского классицизма с его строгим, но спокойным ритмом. Десять лет назад изящные столбы фонарей казались мальчику выше, а мощеные тротуары, будто гнали его прочь, не желая принимать выходца из Америки. У него до сих пор стоял в ушах стук каблуков, а ладонь потела, как тогда, когда Рут крепко держала ее, карябая красными ногтями. Тогда он тоже отвлекся на музыкантов, и мать больно одернула его, изрыгая из своего рта, обведенного пухлыми губами, нецензурную брань. Когда она злилась, её напудренное лицо безобразно сжималось, натягивалось и становилось квадратным, словно подтаявший пластилин.