Чтение онлайн

— Дда; пожалуй, отвчалъ Гундуровъ, — да и теб-то отсюда не хочется? Онъ засмялся.

— Ну вотъ! отнкивался тотъ.

— А удалая эта двица, брюнетка, какъ ее звать-то?

— Акулина, — не Акулина, а Ольга, и къ тому-же Елпидифоровна… Да, братъ, — Ашанинъ повелъ губами, — эта особа далеко пойдетъ!..

— Пролазъ двка, коротко сказать! отрзалъ Вальковскій.

— А ты хаять-то ее погоди, чучело китайское! крикнулъ на него красавецъ. — Какъ ты ее грубостями своими доведешь что она съ тобой играть на отрзъ откажется, что ты тогда скажешь, чурбанъ эдакой? А мало-ль у васъ съ нею водевилей съ хорошими для обоихъ ролями? Барская спсь. Хороша и дурна

— Ну, что въ этой? перебилъ Вальковскій: — стряпчаго роль: «Здравствуй, кумъ ты мой любезный, здравствуй кумушка моя!» Вдь и вся тутъ….

— А Левъ Гурычъ Синичкинъ?

— Ну, да. Какъ разъ по теб роль!

— Левъ Гурычъ! повторилъ, словно осненный свыше, «фанатикъ»…. Да, братцы, это роль хорошая…. совсмъ она у меня изъ головы; вонъ! Давно слдовало бы мн попробоваться въ ней! Это точно, хорошая роль, братики!..

И расцвтшій думою Вальковскій заходилъ по крыльцу, соображая что онъ сдлаетъ изъ роли Синичкина

— Ну, а теперь, Сережа, сказалъ Ашанинъ, глянувъ пріятелю прямо въ лице, — что ты мн про княжну скажетъ?

Гундурову стало вдругъ ужасно досадно на него за этотъ вопросъ.

— Ничего не скажу? отрзалъ онъ отворачиваясь.

Брови Ашанина тревожно сжались; онъ хотлъ что-то сказать — и не усплъ: сама княжна съ Надеждой едоровной и бойкой барышней выходили на крыльцо въ шляпкахъ и мантильяхъ, готовыя къ отъзду.

— Вы съ нами, или домой? спросила Лина, идя къ Гундурову, и застегивая на пути перчатку на своей длинной рук.

— Мн надо хать, княжна! черезъ силу отвчалъ онъ.

— Да, вамъ надо… Позжайте! сказала она, неотрывая глазъ отъ своей перчатки. — А когда назадъ? спросила она, помолчавъ.

— Скоро, очень скоро! вырвалось у Гундурова.

Отъ нея ускользнуло, или не хотла она понять, что именно сказывалось за этими вылившимися у него словами;- безмятежно, по прежнему, подняла она на молодаго человка свои длинные синіе глаза — и такъ же безмятежно улыбнулась.

«Les voitures,» какъ торжественно выражалась княгиня Аглая Константиновна, то есть, большая, открытая четверомстная коляска четверткой съ форейторомъ, и долгуша, обитая сроватымъ солдатскимъ сукномъ съ шерстяными басонами, въ которой могло уссться человкъ до двадцати, линейка, запряженная парою рослыхъ лошадей, — подъхали къ крыльцу. За ними вели кровную англійскую кобылу рыжей масти подъ верхъ князю. Коляска Гундурова, со всмъ его багажемъ и слугою на козлахъ слдовала позади.

— Me voil`a! послышался голосъ самой хозяйки, тяжеловато — она, какъ говорилъ про нее Ашанинъ, была нсколько «тломъ обильна» — спускавшейся съ лстницы. Разубрана она была точно сейчасъ съ модной картинки соскочила…

Щегольски одтый грумомъ мальчикъ лтъ двнадцати бжалъ передъ нею съ перекинутымъ на одной рук плэдомъ и богато переплетеннымъ въ бархатъ, съ золотымъ на немъ кованымъ вензелемъ ея подъ княжеской короной, молитвенникомъ въ другой.

Она подошла къ коляск. Стоявшій у дверецъ видный, высокій лакей въ новешенькой ливре однихъ цвтовъ съ грумомъ, и monsieur Vittorio во фрак и бломъ галстук, съ обнаженною головою, почтительно съ обихъ сторонъ подсадили ея сіятельство подъ локотки. Грумъ поспшно разослалъ на ея колни толстую ткань пестраго плэда и вскочилъ съ молитвенникомъ къ кучеру на козлы; дюжій лакей сановито ползъ на заднее сиднье…

— Вы за нами? съ любезною улыбкою обратилась княгиня изъ коляски къ вышедшему на крыльце съ Шигаревымъ и князькомъ Зяблину, пока подл нея усаживалась Надежда едоровна и занимали напереди мста княжна и двица Акулина.

Зяблинъ нжно покосился на нее; уныло кивнулъ головою, и испустилъ глубокій вздохъ.

— Et vous, Larion? И Аглая Константиновна заискивающимъ взглядомъ глянула на деверя, садившагося въ это время на лошадь.

— Поручаю себя вашимъ молитвамъ! сухо отвтилъ онъ, осаживаясь на стременахъ.

Коляска тронулась. Княжна медленнымъ движеніемъ головы поклонилась Гундурову.

Мужская компанія съ князькомъ и его студентомъ отправились на долгушу.

— До свиданія, Сережа, прізжай скоре! кричали ему друзья.

Онъ глядлъ на удалявшуюся коляску… Онъ ждалъ еще разъ взгляда, «прощальнаго,» взгляда княжны, — точно они на вки разставались…

Но коляска заворачивала подъ льва и, кром головы лакея въ шляп съ ливрейною кокардой, никого уже въ ней не было ему видно… Онъ отправился къ своему экипажу.

Князь Ларіонъ поглядлъ ему вслдъ. Какая-то невеселая улыбка заиграла въ устахъ его тонкихъ, поблеклыхъ губъ. Словно что-то давно, давно погибшее, милое и печальное, промелькнуло предъ нимъ… Онъ далъ поводъ, и, прозжая мимо молодаго человка, ласково кивнулъ ему головою.

Гундуровъ поспшилъ снять шляпу…

Миновавъ пышно зеленвшія на трехверстномъ пространств поля Сицкаго, экипажъ его въхалъ въ граничившій съ ними большой казенный лсъ, доходившій почти до самаго его Сашина, и о которомъ онъ съ дтства хранилъ какое-то жуткое и сладкое воспоминаніе… Лсъ весь звенлъ теперь весеннимъ гамомъ и птичьимъ свистомъ… Дорога пошла плохая, и коляска пробиралась по ней шашкомъ, хрустя по валежнику, накиданному на топкихъ мстахъ. Лошади весело фыркали и потряхивали гривами, потягивая широко раздутыми ноздрями влажный лсной воздухъ. Большія мухи, сверкая на солнц изумрудными спинками, прилежно перебирали ножками на листьяхъ еще низкаго лопушника. Межъ корявыхъ сосновыхъ корней роились въ забиравшейся мурав блые какъ снгъ колокольчики ландышей… Гундуровъ веллъ остановиться, выскочилъ, нарвалъ ихъ цлый пучекъ, и жадно погрузилъ въ нихъ лице. Ихъ раздражающе-свжій запахъ кинулся ему какъ вино въ голову… Онъ откинулся затылкомъ въ спинку коляски, и сталъ глядть вверхъ. Тамъ, надъ нимъ, узкою полоской синло небо, бжали жемчужныя тучки, и по верхушкамъ березъ, золотимые полднемъ, дрожали нжные молодые листы… Ему вдругъ вспомнилась арія слышанная имъ зимою въ Петербург,- ее вставлялъ Маріо въ какую-то оперу… И Гундуровъ, какъ наканун Ашанинъ, нежданно заплъ во весь голосъ:

Старый едосей, не привыкшій къ такимъ пассажамъ со стороны барина, недоумло поглядлъ на него съ козелъ… А-і-і… отвтило гд-то вдали, въ самой глубин лса. Испуганный тетеревъ, словно свалясь съ втки, зашуршалъ въ кустахъ торопливыми крыльями… А запахъ ландышей все такъ же невыносимо-сладко билъ въ голову Гундурова, и лсъ гудлъ вокругъ него всми весенними голосами своими…

О молодость, о невозвратныя мгновенія!..

«Хорошая,» дйствительно, была женщина Софья Ивановна Переверзина, тетка Гундурова. И наружность у нея была соотвтствующая, — почтенная и привлекающая. Воспитанница Смольнаго монастыря лучшихъ временъ Императрицы Маріи едоровны, она, не смотря на долголтнюю жизнь въ деревн, сохранила вс привычки, вкусы, весь складъ хорошаго воспитанія. Врожденная въ ней живость нрава умрялась постоянною привычкою сдержанности и обдуманности, пріобртенною ею въ тяжелой жизненной битв. Софья Ивановна съ молоду перенесла много горя. Дочь небогатыхъ потомковъ когда-то боярскаго рода Осмиградскихъ, вышла она, лтъ подъ тридцать, замужъ за пожилаго, изувченнаго генерала, стараго друга ея семейства, къ которому искренно привязалась она въ благодарность за глубокое, богомольное обожаніе, которое онъ съ самаго дтства ея питалъ къ ней. То что въ этомъ брак замняло счастіе, спокойное, безбдное существованіе, продолжалось для нея не долго. Мужъ ея занималъ довольно важное мсто въ военной администраціи. Доврчивый и недалекій, онъ былъ опутанъ своимъ правителемъ канцеляріи, дльцемъ и мошенникомъ, и, — что говорится, какъ куръ во шти — попалъ въ одинъ прекрасный день подъ судъ за растрату въ его управленіи значительной казенной суммы, постепенное исчезновеніе которой виновный умлъ необыкновенно ловкими и дерзкими продлками, впродолженіе цлыхъ годовъ, скрывать отъ близорукаго своего начальства. Бдный старикъ не перенесъ павшаго на него удара, не перенесъ ужасныхъ для него словъ, сказанныхъ, ему по этому поводу однимъ очень высокопоставленнымъ лицомъ, покровительствомъ котораго онъ долго пользовался: «Ваше превосходительство, вы обманули личное къ вамъ довріе Государя императора;» — онъ скончался скоропостижно, не успвъ принять никакихъ мръ къ обезпеченію судьбы своей жены. Все его состояніе пошло на удовлетвореніе наложеннаго на него начота… Посл трехъ лтъ замужества, Софья Ивановна осталась вдовою чуть не нищею. Родителей ея уже не было на свт; братъ, человкъ семейный, служилъ въ Петербург, и на извщеніе сестры о постигшемъ ее гор отвчалъ письмомъ на четырехъ страницахъ, исполненномъ чувствительныхъ фразъ, но въ которомъ ни о помощи, ни о пристанищ ни словомъ не упоминалось. Но въ то-же время она получила другое, сердечное письмо отъ младшей сестры своей, Гундуровой, горячо звавшей ее къ себ, «въ Сашино, въ свой рай земной,» какъ выражалась она. Александра Ивановна Гундурова, почти одновременно съ Софьей Ивановной вышедшая замужъ по любви за молодаго, образованнаго сосда помщика, была красивое, восторженное и нжное созданіе, страстно любимое мужемъ, для которой, дйствительно, жизнь до тхъ поръ была земнымъ раемъ… Не успла поселиться у нихъ Софья Ивановна, какъ однажды осеннимъ утромъ Михаила Сергевича Гундурова принесли бездыханнаго съ охоты:- онъ самъ застрлилъ себя, неосторожно перескакивая чрезъ канаву съ ружьемъ взведеннымъ на оба курка… Александра Ивановна увидала это безжизненное тло, кровь еще сочившуюся сквозь прострленную охотничью куртку, — и, не крикнувъ, упала какъ снопъ на трупъ мужа… Черезъ три мсяца не стало и ея. Ей было двадцать лтъ, мужу двадцать семь. Какъ дв падучія звзды мелькнули на мигъ эти молодыя жизни — и исчезли… На рукахъ Софьи Ивановны остался полутора годовый Сережа… Надъ имніемъ малолтняго назначена была опека. Въ опекуны напросился и назначенъ былъ двоюродный братъ покойнаго Михаила Сергевича, отставной гусаръ, игрокъ и кандидатъ предводителя. Въ три года достойный этотъ родственникъ чуть не разорилъ въ конецъ ввренное ему сиротское имніе. Неопытная Софья Ивановна нашла въ сознаніи своего долга, въ любви къ младенцу, котораго она осталась матерью, достаточно силы чтобы войти съ этимъ господиномъ въ открытую и упорную борьбу. Благодаря отчасти нкоторымъ связямъ имвшимся у нея въ Петербург, отчасти старику князю Шастунову, отцу князя Ларіона, пользовавшемуся большимъ вліяніемъ въ губерніи, и котораго заинтересовало положеніе молодой вдовы, побда осталась за нею. Опекунъ былъ удаленъ, и смненъ другимъ, избраннымъ самою Софьей Ивановной, которая, на самомъ дл сдлалась единственною управительницею наслдства племянника. Обязанностямъ возлежавшимъ теперь на ней она отдалась вся, — а обязанности эти были нелегки. Въ послдніе мсяцы своего управленія опекунъ-гусаръ, отчаявшись сохранить доле власть въ рукахъ, запуталъ со злости дла такъ, чтобы самъ чортъ, говорилъ онъ, концовъ въ нихъ не доискался. Софья Ивановна посл него не нашла въ контор ни гроша денегъ, ни книгъ, ни счетовъ, ни документовъ первой важности по процессу затянному еще длу малолтняго однимъ крючкотворомъ сосдомъ, и который въ это время находился на разсмотрніи сената… Какими чудесами терпнія, смтливости, бережливости, какимъ неустаннымъ трудомъ, какою ежечасною заботою успла выпутаться изъ этого положенія молодая женщина — мы читателю передавать не будемъ. Ему достаточно будетъ знать, что ко времени вступленія Сережи въ отрочество процессъ его былъ выигранъ, и тетка его располагала уже достаточными средствами для широкихъ расходовъ на его образованіе; къ его совершеннолтію имніе его было чисто отъ долговъ: онъ владлъ, по тогдашнему способу опредленія пятью стами незаложенныхъ душъ, и правильное устройство его хозяйства давало отъ восьми до десяти тысячъ серебромъ дохода. Какъ безконечно счастлива была, передавая ему въ этотъ день отчеты, Софья Ивановна!..

Она любила племянника со всмъ пыломъ горячей, всю себя сосредоточившей на одномъ предмет души, она гордилась имъ, его здоровой головою, его чистымъ, гордымъ сердцемъ. Его успхи, карьера имъ избранная были ея дломъ, — дломъ неуклонно веденнымъ съ самыхъ юныхъ его лтъ. Съ тхъ поръ еще, изъ деревенской глуши своей Софья Ивановна врнымъ и зоркимъ взглядомъ слдила за событіями. 1825-й годъ былъ недалекъ и памятенъ ей, роковыя послдствія его для русскаго общества были для нея очевидны. Запуганная мысль пряталась по угламъ, на свтъ Божій выступало казарменное, тупое безмолвіе…. Не разъ просиживала по цлымъ часамъ Софья Ивановна надъ кроватью заснувшаго Сережи, задумавшись надъ вопросомъ: «какъ воспитать въ этомъ ребенк человка, и тмъ самымъ въ тоже время не приготовить ему гибели въ будущемъ?» По мр того какъ росъ Сережа — мальчикъ оказывался даровитымъ и прилежнымъ, — возрастала и тревога ея за него, за это его будущее… Случайный разговоръ разршилъ ея недоумніе. Пріхавъ однажды навстить больнаго старика Шастунова, — къ которому сохраняла она доброе чувство со временъ войны своей съ опекуномъ-гусаромъ, — она застала у него сына его, князя Михайлу, прискакавшаго изъ-за границы по первому извщенію о болзни отца, съ тмъ чтобы отвезти его въ Карлсбадъ, куда старикъ здилъ каждый годъ, и гд вскор за тмъ онъ и умеръ… Молодой еще тогда дипломатъ и Софья Ивановна, видвшая его въ тотъ день въ первый разъ, проговорили вдвоемъ цлый вечеръ. Онъ былъ недавно женатъ, занималъ уже видное мсто при посольств въ Лондон, но изъ-за его небрежно-насмшливыхъ рчей просвчивала какая-то глубокая внутренняя тоска и недовольство своимъ положеніемъ. «Еслибы мн теперь приходилось начинать жизнь сначала, говорилъ онъ между прочимъ невесело смясь, — я бы непременно сдлалъ изъ себя какого нибудь ученаго геолога и кристаллографа. Во первыхъ, это благонамреннйшая изо всхъ спеціальностей, — и я еще не знаю ни одного примра чтобы такой господинъ попалъ въ Сибирь иначе какъ по собственной охот, науки ради; а во вторыхъ, — и это главное, — человкъ поглощается весь интересами абстрактнаго содержанія, которые…. которые не даютъ ему времени додумываться до отчаянія,» глухо, какъ бы про себя, примолвилъ князь Михайло… Софья Ивановна вернулась къ себ въ этотъ вечеръ какъ озаренная. «Помоги мн Богъ, разсуждала она — направить Сережу къ ученой карьер; наука спасетъ его и отъ отчаянія, и отъ холопства!»… И съ этой минуты вс помыслы ея, вс силы были устремлены къ достиженію этой цли. Постоянно стараясь вызывать любознательность ребенка, она съ лихорадочнымъ вниманіемъ наблюдала за тмъ куда клонились его природные дары, къ какой области вднія тянули они его. Скоро должна была она убдиться, и не безъ сожалнія, что къ точнымъ наукамъ у Сережи было мало расположенія, и что едва ли могла она надяться увидть его когда либо «благонамреннымъ кристаллографомъ,» какъ выражался князь Михайло. Мальчикъ за то оказывалъ самыя ршительныя лингвистическія способности. «Что же, подумала Софья Ивановна, — и это дло, и это можетъ сдлаться „интересною поглощающею спеціальностью!“ Надежды ея съ этой стороны осуществовались вполн,- и новымъ счастливымъ днемъ въ ея жизни былъ тотъ день когда Сережа, съ горделивымъ румянцемъ на щекахъ, пришелъ объявить ей, что университетъ иметъ его въ виду для занятія каедры по славянской исторіи….