Чтение онлайн

Я рискую оглянуться, сузив глаза в сторону поляны, где мастер теней всё еще балансирует на краю смерти. Когда я поворачиваюсь обратно, старухи уже нет. Сердце пропускает удар; я резко кручу головой, пытаясь найти хоть какой-то ее след.

Я срываюсь с места и бегу изо всех сил, спотыкаясь о выпирающий корень, обдирая руку об острые, неровные камни, торчащие из лесной подстилки. Выругавшись под нос, я вскакиваю на ноги и снова бросаюсь в бег, превращая окружающий лес в размытое пятно из призрачных теней.

Я прижимаю траву к сердцу, словно это самый драгоценный груз, который я когда-либо несла, боясь потерять хоть один стебелек. Это действие находится в резком контрасте с яростной решимостью и диким отчаянием, нарастающими внутри меня.

Я не замедляюсь, пока не достигаю поляны. Колени подкашиваются, когда я резко торможу и падаю на землю рядом с мастером теней. Сморщив нос, я хватаю обмякшее тело змеи и швыряю его в ближайший куст. Руки дрожат, пока пальцы обрывают изящные листья с тонкого побега; я растираю их, превращая в густую темно-зеленую пасту. Эту кашицу я добавляю в его бурдюк, яростно встряхивая его, пока она не растворяется, а затем прижимаю горлышко к его губам и массирую горло, заставляя его тело проглотить горькое снадобье.

Опорожнив всё до последней капли ему на язык, я вываливаю содержимое его мешка на землю, вознося безмолвную молитву, пока мои руки мечутся к марле, которую он догадался взять с собой. Я перебираю различные припарки, обнюхивая и отбрасывая каждую, пока не нахожу то, что ищу. Я густо намазываю фиолетовую пасту на укус и туго перебинтовываю. Это должно помочь вытянуть яд. Если, конечно, я не опоздала.

Остается только одно — ждать и обдумывать прошедший день. Это наверняка будет самый долгий день в моей жизни, день, который отнимет годы от ее конца, и всё это будет стоить того, если он выживет.

Когда солнце достигает зенита, я оттаскиваю его тело в прохладную тень деревьев, выливая остатки воды из своего бурдюка ему в рот. Страх и разочарование по очереди борются за мое внимание, пока проходят часы. Я мало что могу сделать, кроме как вытирать пот с его лба и оставаться рядом, не желая оставлять его одного даже ради того, чтобы сходить за водой для себя. Никогда еще я не чувствовала себя такой бесполезной.

Я никогда не была более бесполезной.

Его дыхание остается прерывистым до глубокой ночи. Лишь с огромным трудом я отрываю взгляд от него достаточно надолго, чтобы высечь искру и развести костер, молясь, чтобы грозы, рокочущие вдалеке, не спускались с горных вершин. Построить укрытие, чтобы он не промок, будет непростой задачей, и я не уверена, что у меня хватит сил уйти на поиски материалов. Спать бесполезно — я едва могу моргнуть, тщетно высматривая хоть малейший признак улучшения.

Проходящие минуты обретают новый смысл, когда они тянутся в издевательски медленном ритме. Теперь я измеряю время по слабому биению его пульса там, где его запястье лежит под моими пальцами. Наконец, за несколько часов до того, как рассвет коснется горизонта, его дыхание меняется. Его грудь высоко поднимается при первом полном вдохе с тех пор, как я нашла его без сознания. Тяжкий груз падает с моей души, и напряжение уходит из моих плеч.

Никогда больше я не хочу чувствовать себя так. Никогда больше я не позволю себе быть беспомощной, когда могу быть сильной, быть во власти судьбы, когда могу сама управлять своей участью.

Я еще не успела задуматься о том, что именно я отдала в лесу, но это неважно. Я не могу заставить себя сожалеть об этом и знаю: что бы это ни было, я отдала бы это снова без тени сомнения, каким бы безрассудным ни был этот поступок.

Глубокой ночью — или, может быть, ранним утром — пульс мастера теней становится сильным. Краска возвращается к его щекам, и неестественная, тревожная неподвижность его тела сменяется глубоким и спокойным сном.

Я бросаю взгляд на свой спальник и отбрасываю эту мысль, прежде чем она успевает полностью оформиться в голове. Несмотря на тяжесть, давящую на веки, я не рискну уснуть и проснуться, обнаружив его мертвым. Я встряхиваю головой, прогоняя туман, и сажусь рядом с ним, подтянув колени к груди и положив на них щеку. Тепло костра проникает в кости, звезды расплываются перед глазами, пока солнце не приглушает их сияние лучами своего обещания взойти.

Я покачиваюсь на пятках, когда нежный свет зари падает на его веки и они трепещут, открываясь. Это, безусловно, самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Вакеш? — голос звучит как хрип.

У меня сосет под ложечкой, когда его единственным ответом становится тихий стон. Его лицо искажается от беспокойства; глаза часто моргают, фокусируясь на моем лице. Я заставляю себя не плакать, смахивая с щеки одну-единственную мятежную слезу. Я плакала и раньше — от злости или разочарования, но это совсем другое. Что-то в этом делает меня слабой, и я не могу не ненавидеть это чувство.

Он хмурится и резко садится на своем спальнике. Подозреваю, что от этого движения у него кружится голова: рука взлетает ко лбу, он придерживает голову, покачиваясь и пытаясь сориентироваться.

— Что случилось? — требует он ответа, хмуро прослеживая взглядом мокрый след на моей щеке.

У меня нет заготовленной истории. С моих губ срывается чистая, не отрепетированная правда о последнем дне. Первую часть он воспринимает довольно спокойно, учитывая, что выглядел почти мертвецом, когда я его нашла. Но он напрягается, глаза сужаются, а брови сдвигаются при первом же упоминании старухи. Его одеревеневшая спина и тот жадный интерес, с которым он впивается в меня при одном лишь упоминании о женщине в лесу, заставляют мое нутро похолодеть.

Он дает мне закончить рассказ, от начала до конца, не перебивая, а затем задает точный вопрос:

— Скажи мне еще раз. Что именно она сказала? Ее точные слова.

Он заставляет меня повторить трижды, пока не убеждается, что я ничего не упустила и не забыла ни единого слова из нашего разговора. Он не спрашивает меня о сделке и не просит объяснить, что именно она у меня забрала. Должно быть, он увидел достаточно моего собственного замешательства, когда я рассказывала эту часть истории.

Когда мой рассказ окончен и расспросы прекращены, мы оба замолкаем, погружаясь в раздумья. Ближе к полудню у меня урчит в животе, и хотя я пытаюсь потребовать, чтобы он не вставал на ноги, он настаивает на том, чтобы пойти со мной ловить рыбу на завтрак, а после — приготовить ее. Его шутка о том, что он всё еще обязан готовить мне еду после проигрыша в споре, не находит отклика. В каждом его шаге вдоль берега реки я вижу натужность его улыбки и напряжение мышц. Ему здесь больше не по себе.

К тому времени как солнце заходит, а я в одиночку съедаю целую рыбу, запеченную в травах, последние два дня начинают казаться сном. С мастером теней всё в порядке, а без того, что старуха забрала в нашей сделке, я, очевидно, вполне могу жить. Мои веки наконец смыкаются, и я засыпаю под треск костра и осознание того, что всё будет хорошо.

Кровь. Повсюду столько крови. Мои руки взлетают, чтобы закрыть уши, и я кричу, пытаясь заглушить скрежет клинка по полу, который сверкает языками пламени.