Ледолом
Шрифт:
— Значит, совсем осиротела наша комсомолка, — вздыхает Яшка. — Жалко…
Он достает нераспечатанную пачку папирос «Смычка», выкладывает на стол.
— Налетай, желающие!
Но на этот раз никто не потянулся за папиросами. Одному Яшке как-то неудобно закуривать, и пачка осталась лежать нетронутой.
— Итак, первым вопросом у нас — личное дело, — объявил Чеботарев.
Откашлявшись, он, при общем молчании, внятно и раздельно читает заявление деда Назара, иногда сам себя перебивая замечаниями: «Ну и хлюст! Вот — змей двуглавый!»
Яшка слушает спокойно, словно заранее ко всему подготовился: должно быть, кто-то из ребят проговорился ему о заявлении или сам он после скандала на бакене ожидал от Назара неприятной для себя выходки. Только когда Ванюшка прочитал слова: «Прошу его выключить из консомола», Яшка не удержался, разорвал пачку папирос, торопливо чиркнул спичку.
Чеботарев аккуратно сложил прочитанную бумагу. Остроносое лицо у него такое строгое, что кажется, надень очки — и он будет похож на безбородого старичка.
— Ну, Яков Силаев, что ты ответишь комсомольскому собранию?
Теперь все повернулись к Яшке, смотрят, ждут. Сергунька Дерябин навалился грудью на стол, в голубых его, девичьих глазах — недоумение, даже испуг. Пастух, опершись ладонями о колени, подался всем корпусом вперед.
Яшка выпустил густую струю дыма и сказал:
— Ничего нового. Клевета по личной злобе. Я докажу. Все это Назар выкрикивал мне еще на бакене, когда мы поссорились. Он веслом меня грозился ударить.
— И зря не ударил! — звонко выкрикнул Сергунька.
Чеботарев постучал о стол карандашом, спросил:
— И о том, что ты обманом пролез в ячейку, — тоже стопроцентная клевета?
— Проценты я не умею высчитывать, а в целом — ложь. Я же всегда, ребята, был с вами…
— А душой с отцом! — перебил Ванюшка. — Помнишь, мы выносили на закрытом собрании решение: произвести внезапный комсомольский налет и обследовать, чем хозяева кормят своих батраков? Кто предупредил кого надо? Ты! Сам же девчатам на посиделках по пьянке бахвалился. И получился из нашего налета полный провал.
— Подтверждаю! — вставил Сергунька Дерябин. — В тот день меня Каплины щами мясными кормили. А то подавали лапоть, жаренный с постным маслом.
— Продолжай, Яков Силаев, — успокоившись, сказал Ванюшка. — Мы тебе рот не зажимаем.
— Не зажимаете и раскрывать не даете! — повысил Яшка голос. — Я каждое задание ваше выполнял. Сказали — напиши заметку в стенгазету, — написал. Чего еще?.. Ну, отец зажиточный. Ну, живу с ним под одной крышей. Так это чисто бытовой вопрос. Куда я на сегодня денусь? К собственному отцу в батраки идти? И так — почти что батрак. Все лето на пустынном острове просидел…
Он говорит все горячее, черные цыганские глаза его блестят; кажется, он и сам начинает верить своим словам.
Поднялся и попросил слова пастух. Внешне он спокоен, только острые скулы вздрагивают под туго натянутой смуглой кожей на щеках.
— Хорошо, допустим, мы поверим тебе, Яков. Так скажи, что же тебе до сих пор мешало уйти от отца? Обещаешь, а не делаешь. Ты, как яловая корова в стаде: мычишь, а не телишься.
— Не так-то легко, товарищ Гасилин, достигнуть самостоятельной материальной жизни.
— Так ведь ты на службе, жалованье получаешь!
— Это не служба, а черная неволя! — вырвалось у Яшки. — Отец кашлянет в кулак — и уберут меня с бакена…
Яшка спохватился, что лишнего сказал, хотел что-то еще добавить, но уже поздно, — ребята зашумели:
— Ага, значит, он тебя и устраивал на работу?!
— Выходит, правду пишет дед? Примазался!
— Клевета! — повторил Яшка.
Ванюшка с трудом восстановил тишину и спросил:
— Почему же он клевещет на тебя?
— Сказал же — поругались.
— Из-за чего? Бревна, что ли, ворованные не поделили?
— Прошу не оскорблять! — огрызнулся Яшка.
— Ладно, я полностью извиняюсь, если оскорбил. А все-таки из-за чего поругались? — настаивал Ванюшка.
Яшка помолчал, что-то соображая; капли пота начали выступать у него на лбу. Вдруг он вскинул голову, сверкнул в усмешке белыми крупными зубами:
— Это — глубокая личная тайна.
— Перед комсомольским собранием, Яков Силаев, не может быть личных тайн, — строго напомнил Ванюшка.
— Не имею права сказать. Это — не моя тайна.
— Чья?
Яшка выхватил из пачки еще одну папироску, сунул в рот. Громко чмокая при первой затяжке, он процедил сквозь зубы:
— Анкина…
В комнате наступила тишина. И в этой тишине слышно, как пастух, резко повернувшись, скрипнул стулом.
Ванюшка встал из-за стола; на его лице сквозь частые веснушки проступила бледность.
— Я не знаю, имею ли полное право так говорить. Семен Гасилин, наш кандидат партии, как старший товарищ, поправит, если неправильно скажу… От имени комсомольской ячейки я предлагаю тебе, Силаев, нарушить Анкину тайну. Она сама бы открылась нам. Правильно я говорю, Семен?
Тот молча кивнул, свертывая огромную самокрутку; пальцы у него дрожат, табак сыплется на колени.
— Хорошо, — начал Яшка, — я скажу… Она, эта Анка, сама набилась мне в любовную связь. Я морально не устоял. Теперь она ходит беременная. Назар узнал об этом и обозлился…
— Врешь! — страшно закричал пастух. Он вскочил со стула, далеко отшвырнул папироску, от нее брызнули искры. — За такую подлость язык тебе с корнем вырвать из глотки!
— Спросите ее самое. — На всякий случай Яшка отодвинулся подальше от пастуха.
— Ты, паршивая овца, сам знаешь, что не можем спросить! — кричит пастух. — Ее нет на собрании. Да и не можем мы сейчас спрашивать о таких вещах: не до того ей.
— Ну и не спрашивайте. С каждым месяцем сам факт будет за себя говорить. Факту не поверите, — Лукерью Смешнову вызовите, она подтвердит. Сами понимаете, зачем бабка могла заходить к Анке. Только Анка прогнала ее…
Ребята растерянно переглядываются: дело такое, что не сразу сообразишь, как тут себя вести, — улыбаться вроде нехорошо; напускать вид, что ничего не понимаешь, тоже фальшь. Ванюшка в замешательстве потирает переносицу, — пальцы у него в чернилах, на лбу остаются лиловые полосы. Пастух отошел в самый дальний, затененный угол. Что он делает там? Наверное, думает, как поступить.