Чтение онлайн

— Мы, черви козыри, по старинке живем, — говорит Назар. — Видим — жулик человек; последнее украл у соседа, ну, думаем, не у меня — и молчим. А когда самого до печенок достанет, тогда язык развязываем. Так и я вот…

— Плохо. Никуда не годится. — Человек играет скулами. — Этак в табуне ни одной овцы не останется, все к волку в пасть попадут.

— Знамо, попадут! — соглашается дед. — Если пастух зазевается.

— Вот я и вижу, что пастух у вас никудышный.

За перегородкой, где помещается Совет, слышен громкий шум. Человек прислушивается и убегает за дверь.

— Кто это? — показывает ему вслед Назар. — Что-то не признаю.

Ванюшка медлит с ответом, хочет сказать что-то важное.

— О, — с гордостью говорит он, — это человек особенный, пастух новый наш…

Дед вдруг падает грудью на палку и заходится натужным кашлем. Ванюшка ждет, пока он откашляется.

— Начальник не велик, — заключает Назар, хрипло и часто дыша.

— Ничего ты, дед, не понимаешь, — поучает Ванюшка. — Разве дело в должности?.. Из пришлых он, первый год у нас пасет, — Семен Садофыч Гасилин. Отец у него знаешь кто был? Знаменитый пролетарский борец. Погиб храброй смертью от кулацкого погрома. Меня тогда еще и на свете не было…

— Откуда тебе об этом известно? — подозрительно спрашивает Назар. — В материнской утробе, что ли, слышал?

— Да об этом в каждой праздничной октябрьской газете пишут. И сам Семен рассказывал. Дело в Стожарах было, на базаре, в тысяча девятьсот восьмом году. Не слыхал?

Дед долго вспоминает, глядя в потолок, подсчитывает, беззвучно шевеля губами:

— Вроде как припоминаю. Большая драка на базаре случилась. Тогда еще у крупорушника Нифонтова в ушах обе барабанки лопнули.

— Про твоего Нифонтова ничего не пишут, — с досадой отвечает Ванюшка. — А вот о Садофе Гасилине тебе следовало бы знать. Он еще тогда за Советскую власть боролся. И Семен по отцовским следам пошел. Говорит, село надо по-новому повернуть. Против Филиппа полной грудью идет. У Гасилиных, говорит, с Силаевыми борьба старая…

— Поругались, что ли, из-за чего?

— Вот, поругались! — Ванюшка опять берется за сапог. С размаху вгоняет в подметку гвоздь. — Это же тебе не бабы из-за куриного яйца поругались: твоя рябушка на моем огороде снеслась — значит, и яйцо мое. Тут дело — классовое. Борец на паука идет. Семен так и объясняет: не семьи наши враждуют, а классы. С этой точки зрения он и хочет Усладу полностью повернуть.

— Такой, пожалуй, и повернет, — соглашается дед после раздумья. — Парень расторопный, слова говорит, как камни в воду бросает: бульк, бульк — и круги идут.

— Из военных, — с новым приливом гордости сообщает Ванюшка. — Красная Армия переделывает человека на сто процентов!

— Ну, не всех. Вон Корнил Лущилин тоже в армии был, с белыми воевал, а теперь позабыл, с какого конца из ружья стреляют.

— Я еще не знаю, не спрашивал, воевал ли Семен с белыми. Пожалуй, нет. Годы не те. Ему с небольшим двадцать. Только на Корнила он не похож, не из тех. В нем идея сильная.

— Один все равно ничего не сделает. Помощники-то у него есть?

Ванюшка до того возмутился, что с сердцем отбросил в угол починенный сапог:

— Ты что там, на Волге, одичал совсем? Ячейка комсомольцев — восемь человек. Это что, не помощники? Ты хоть бы Нюрку спросил, коли сам не соображаешь.

— Ну, на Нюрку надежда плохая, — загадочно говорит дед. — Ей самой скоро помощник понадобится.

Ванюшка простодушно ответил:

— Что же, помогут, кто постарше. Найдутся.

В Совете чадно горит под потолком висячая керосиновая лампочка. У стола толпится народ. За столом, в распахнутой шубе, сбив далеко на затылок заячий белый малахай, откинувшись к стене, сидит председатель сельсовета Алексей Окулов. Мужик он русый, румяный, первый в Усладе запевала и хохотун. Кругленькая его небольшая бородка и волосы из-под малахая вьются колечками. Он, как всегда, под хмельком и заливается дурашливым добреньким смешком.

— Ну-ка, дядя Корнил, расскажи еще разок, уж больно ты смешно говоришь.

Невзрачный Корнил Лущилин одет в старую шубу, из дыр на спине и на плечах торчат клочки черной и белой шерсти. Лицо у него всегда какое-то жалостливое, обиженное. О Корниле говорят, что он «мужик среднего достатка», и, когда заходит речь о платеже налога, ему напоминают: «Раскошеливайся, есть из чего: лошадь, корова, семь овец». На это Корнил отвечал: «В чем мой средний достаток? В том, что дыр на шубе хватает — и посередке и на боках». Ему советовали: «Скажи бабе, чтобы заплатки положила. Чего прибедняешься?» Лущилин хитровато щурился: «Зачем? Ныне с прорехами способнее ходить. Глядишь, на каждую дырку льготу получишь».

Сейчас Корнил взволнован сверх меры. Он то снимает, то надевает шапку и кричит Окулову:

— Сказывал уж, чего еще!.. Я ему говорю: «Филипп Парфеныч, ты зачем плетень передвинул на мой огород, добрых пятнадцать саженей отхватил? У меня и так корове хвост протянуть негде…»

— А он тебе что?

— Я уж сказывал, что он мне. «Погоди, говорит, весна придет, жрать тебе будет нечего — корову продашь мне на мясо, тогда хвост, так и быть, на свой огород положу».

— Ха-ха-ха! — залился председатель. — Ну-ка повтори сызнова, что он тебе сказал?..

Дядя Корнил обеими руками угрюмо нахлобучил шапку.

— Ты смешками от жалобы не отлынивай. Мы тебя не для смешков властью ставили. Ты ему скажи, чтобы он мою усадьбу не захватывал.

— Куда тебе, дядя Корнил?! — весело воскликнул председатель. — Помрешь — на казенной земле схороним…

— А ему куда? Он мало нахватал?!

— Ему земля к земле. Он простор любит. А нам с тобой и потесниться можно: скотины-то у нас — кошка с кривым петухом.

Лущилин отступил в сторону, передернул плечами, чтобы шуба не сваливалась, жалобно взглянул на пастуха Семена Гасилина.

— Вот и говори с чудаками! Намедни также пришел к нему сват жаловаться: мельник на сельсоветской мельнице жулик. Дома сват вешал хлеб — двадцать пудов потянуло, а привез молоть — на Мельниковых весах шестнадцать с половиной вышло.

— Ну? — мрачно спросил пастух. — А председатель что?

— Знамо что! У него один ответ, хаханьки да смеханьки — шайку свою прикрывает. «Пускай, говорит, мельник на свой вес набросит полтора пуда, а ты со своего сбрось. Вот грех пополам и разделите».

— Так и разделили?

— А куда же еще жаловаться пойдешь? У мельника вместо клейменых гирь камни на весах лежат. А кто эти камни свешивал?.. Режь! — вдруг закричал Корнил председателю, сморщив лицо. — До самых кишок потроши, коли начал. Пусть уж он к самым окошкам моей избы плетень передвинет. Когда-нибудь захлебнется чужой землей, подавится!

— Да, тут не пожалуешься! — раздаются возгласы. — Не иначе вплоть до губернии надо доходить.

Не вытерпев, Семен Гасилин пробирается вперед. Опершись кулаками о стол, покраснев всем лицом, он угрожающе проговорил Окулову: