Чтение онлайн

— Дельце — дрянь тухлая, Филипп Парфеныч! — заключил он.

— Неужто не выкрутимся? — испугался Филипп. — Сколько уж раз выкручивались…

— Как не выкрутимся! Вывернемся! Ужи из-под вил уходят, а мы еще не под вилами. Уйдем! Был бы хребет цел, а в кармане — деньги.

Он хлопнул портфелем себя по коленкам.

— Сперва извольте слушать — какая вам неприятность будет, ежели мы глазами прохлопаем. Через годика два она может поумнеть, придет и скажет: «Отдай алименты за год, а то потеряешь». Сразу за год, за два ой как обидно платить будет. И заметьте, не имеете права отказать. То, что она, пройдя в Совет, скандал вам устроит, это верно-с, как бог на небе. То, что тогда вас от тюрьмы не отвести, это святая правда…

— Яшка, квасу! — Филипп рванул ворот вместе с пуговицами.

Он шумными и крупными глотками пьет квас.

— В волнении холодное пить вредно, — участливо говорит Тараканов, — могут ноги отняться.

— Что делать? — спрашивает Филипп, утирая бороду большим клетчатым платком.

Игнатий кивком головы показал на Яшку:

— Молодого вьюношу нельзя ли попросить отсюда, на язычок он слаб… Делать одно остается, — продолжал он, когда Яшка вышел, — женить вьюношу надо; у мужа-жены кровать одна, все грехи прикроет.

— Он уже закидывал…

— И что?

— Не соглашается.

— То он закидывал, а то мы закинем. Мы — рыбаки старые, у нас клюнет-с…

Они долго еще шепчутся у стола. Тараканов по пунктам, по циферкам что-то записывает в книжечку. Потом они поднимаются и идут к Анке. У секретаря шуршит в руках новая трешница.

Белый морозный день. Неярко-красноватое солнце жмется в зябком ознобе. Лес в горах над Усладой запутался в мохнатой паутине инея. Лес тих и мертв. На Волге нагромождены груды льдин. Между изломанных ледяных глыб несмело извивается санный первопуток. Услада потонула в сугробах.

В такой день бессемейному человеку взять бы одностволку да по узкой тропинке — в лес, погонять зайчишек, полазать по сугробам, послушать лесные зимние шорохи и пересвист синиц.

Пастуху не до того, да и не охотник он. С утра Семен топчется в сельсовете. Там крестьянская беднота по-прежнему зло жалуется на то, что Окулову только о богатеях забота, а как безлошадному люду студеную зиму перебиться, председателю наплевать.

Среди других видна и приметная фигура Авдея Тулупова в коричневом бобриковом пиджаке. У Авдея нет особой докуки к председателю. Просто он коротает в Совете свободные часы. К весне у него все готово — семена проверены, плуг и сбруя починены, — почему же не потолкаться в народе, не сказать при случае свое веское слово, которое люди привыкли выслушивать как самое разумное.

У председателева стола переминается испитой, не выходящий из хвори рыбак Евграф Пилясов, контуженный на царской войне. Он просит Окулова, судорожно дергая левым глазом:

— Наряди дежурную подводу за дровишками съездить!

Председатель роется в раскрытом ящике стола, ищет какую-то завалившуюся бумажку, отвечает, не поднимая головы:

— Нет подводы.

— Куда это в Усладе все лошади подевались?

— А я и не говорю, что все до одной подевались. На дежурной — писарь в волость поехал.

— Что ж теперь? В холодной избе с детишками сидеть?

— Запрягись сам в салазки да съезди в лес. Не велик господин, чтобы на казенных лошадях кататься. Я, брат, пока председателем не был, запрягался.

— Для того мы тебя и выбрали, Алексей Митрич, чтобы самим не запрягаться.

— А я, поскольку выбрали, говорю тебе: запрягись. Ишь, иждивенцы у Советской власти нашлись.

— Так здоровья же нет, свалиться могу в лесу.

— Бабу пристегни.

— Каждый день на себе не наездишься.

— Да много ли тебе дров надо! Пироги, что ли, задумал печь?

— Изба худая, тепло не держит.

— Лошадку найми.

— А платить чем?

— А ты не плати. Весной прокати лошадного под гармошку на лодке. Вот и квиты будете.

Пререканьям не видно конца. Председателю торопиться некуда, только бы время шло. Окулов любит почесать язык. Он думает, что шуточками развлекает народ, тем более — над чужим горем шутить легко. И порою Алексей добивается своего: попрыгает жалобщик около стола и махнет рукой: «А ну тебя, шут гороховый!»

Но иному просителю уж не до смеха. На лавке сидит и заливается слезами красноармейка. Она хлопочет, чтобы ей выдали до нового урожая три пуда ржи на еду. Окулов, он же председатель комитета взаимопомощи, говорит, что хлеба нет.

— Куда девали? — плачет красноармейка. — Мышам, что ли, вскормили? Осенью говорили, что с общественной запашки двести пудов намолотили. Зима еще за середку не перевалила, а хлеба нет. Перед пашней брюхо подведет, подмога будет нужна. Где хлеб?

— Э, при чем тут мыши? — слышатся голоса, — Мышам много не надо. Тут — другие грызуны завелись.

Председатель молчит, читает отысканную в столе бумажку.

Гасилин вырвал у него эту бумажку:

— Чего от народа закрываешься?

— Не рви документы, — миролюбиво говорит Окулов.

— Вот они, твои документы!..

Еще сам не зная, что написано в бумажке, пастух читает вслух:

— Ого! — кричат со всех сторон. — Вон какие грызуны завелись.

— Видать, Никите жалко свою пшеницу на самогон пережигать!

— Да ну — самогон, — отмахивается Окулов. — Для общественной надобности взял. Никита отдаст, найдет из чего.

Пастух требует объяснить: для какой надобности отпущен богатею Каплину хлеб? На какой срок? Но у Алексея Окулова один ответ:

— Выберут тебя председателем, тогда и наводи строгие порядки. А я тебе отчет давать не обязан. — Он спокоен и, видимо, уверен в себе. На круглом его румяном лице нет ни облачка заботы.

В пререкания вмешивается Авдей Тулупов. Он подходит к столу, смело раздвигая людей, солидно говорит:

— Ты мне доложи, Алексей Митрич, из чего образовалась наша взаимопомощь? — И, не дожидаясь, пока Окулов соберется с мыслями, Авдей сам себе же отвечает: — Из совместной запашки образовалась. А кто больше других пахал, чьих семян больше вложено в это дело? — Он притронулся ладонью к широкой своей груди. — Мои труды! Кому должны пойти эти труды? Вдовам и сиротам. Правильный закон, человеческий. Ты перед ней не хочешь отчитываться, — указал Авдей на красноармейку, — она обществу нахлебница. А мне обязан отчет дать. Я работал? Неужели ни одного зерна не осталось?