Ледолом
Шрифт:
О Садофе Гасилине потом прошел слух: от суда сумел как-то отвертеться; устроился в медвежьем углу, в волостном селе Стожарах, машинистом на крупорушке. Чахоточная жена его, пока мытарились с места на место, умерла в дороге. И остался механик с малым сыном Семкой на руках.
А года через три в «Сарынском курьере» появилась статья:
«Небезызвестный в наших краях бунтовщик и громила Садоф Гасилин, по прозвищу «Большой», получил заслуженное возмездие. Как сообщает наш корреспондент из села Стожары, сей новоявленный Стенька Разин в один из воскресных базарных дней после обедни собрал вокруг себя кучку безлошадной голытьбы, отщепенцев сельского общества, и пытался устроить что-то вроде митинга. Взобравшись на телегу, он произносил крамольные выкрики. Это нарушало нормальный ход базарного торга и даже угрожало кровному достоянию скромных торговцев, так как в толпе оборванцев слышались возгласы: «Разбивай лабазы!» Но в простом люде силен здоровый дух приверженности единодержавию, церкви и личной честно нажитой собственности. Почтенные сельчане и наиболее отважные ревнители процветания сельской торговли, по русскому обычаю, вооружившись чем попало, бросились разгонять сборище. Произошла короткая схватка, во время которой вожак погромщиков богатырским ударом оглобли был уложен на месте. Да, еще не вывелись в народе удалые Васьки Буслаевы, умеющие постоять за себя! Из местного населения пострадал пользующийся всеобщим уважением владелец крупорушки В. Н. Нифонтов, отправленный в больницу с кровоизлиянием в оба уха. Этому поборнику порядка и примерному отцу семейства грозит полная глухота. После получившего кару Гасилина остался трехлетний мальчик, еще ранее лишившийся матери, которого взяла на воспитание некая сердобольная бобылка. Надеемся, что богобоязненная старушка воспитает приемыша в надлежащем духе, чем и опровергнет старинную поговорку, будто яблочко падает недалеко от яблони».
Вести из Сарыни доползали в Усладу с большим опозданием. Усладовцы ездили в город редко, не так-то легко было туда добраться: рыбак на лодке против течения холку бечевой натрет; крестьяне жалели лошадей — дороги по буграм и оврагам, особенно в распутицу, были такие, что только каторжан гонять, — сбрую измочалишь, колеса побьешь.
Да и зачем часто в город ездить? Улов у рыбаков купит непоседливый рыбный прасол; он же пряжи на снасти привезет, а сети рыбаки вязали сами, машинную вязку считали ненадежной. Кое-как обходились и крестьяне. Зарежет домовитый хозяин яловую корову, с десяток овец в году или обдерет шкуру с дохлой лошади, снесет на выделку местному умелому человеку — вот тебе кожи и овчины. Шубник накроит из них полушубков, шорник вырежет гужи и шлею. Пропитай как следует сыромятную коневую кожу дегтем, — а деготь в лесах над Усладой бочками гони, — вот и товар на сапоги, неси чеботарю. А на чулки, платки и варежки хозяйки на зиму овечьей шерсти напрядут. Умели усладовцы сами и колесные ободья согнуть, сани и телегу сколотить. Ситцу и сатинету, бобрика на праздничную бекешу привезет краснобай-коробейник и в обмен, по дешевке, заберет масло и яйца. Гвоздей, чаю и сахару можно купить в Стожарах, где по воскресеньям съезжался «большой базар». В Сарынь отправлялись только за крупными покупками: за плугом, за веялкой. Но это было доступно одним богатеям.
По стародавней привычке побаивались усладовцы города. Будешь часто наезжать, проведает помещик — вот, дескать, где еще не взнузданные мужички живут, ну-ка наведаюсь к ним. Впрочем, боязнь была напрасной. Вряд ли кто из помещиков мог позариться на тесные, хоть и рожалые усладовские земли. По той же причине и тысяча девятьсот пятый год прошел в Усладе тихо: барских имений поблизости не было, разбивать нечего. А на своих мироедов как-то рука не подымалась — все-таки соседи, да и верховода к тому времени не нашлось.
Первые же месяцы Октябрьской революции встряхнули Усладу, как встряхивает порывом ветра застоявшийся в летнюю жару лес. Вернулись фронтовики — горячие головы. Шинель расстегнута, душа нараспашку. «Это что у вас тут все еще прогнившим режимом пахнет?! Сельским старостой по-прежнему гундосый Никиша Каплин топчется, царскую бляху на груди таскает, на посошок опирается. За что в окопах кровью кашляли? Рви с Никишки бляху, гони! Сход, выборы!»
И пошли каждый день сходки, заседания Совета, комбеда. От новых малопонятных слов гудит в голове, от постановлений, которые сами же выносили, страшновато и радостно.
— Как это так — сеять не с чем выезжать?! — кричит, колотя себя в грудь, туго обтянутую полосатой тельняшкой, матрос Рыкунов, до войны самый смелый в Усладе плотовщик.
— А вот так, — отвечает костистый долговязый Самсон Дерябин, по прозвищу Хрящ. — Ни семян, ни лошади. Что я, на кошке выеду пахать?
— Зато у Силаева пятилетняя пшеничка в закромах звенит. Жеребец и кобыла о мощеный двор копытами стучат. Заставим поделиться для бедноты.
— Не даст.
— Тогда реквизицию наведем!
— Это вроде ревизии, что ли?
— В этом духе. Напишем резолюцию, Федосеич снесет ее Силаеву — и ваших нет, — решает Рыкунов.
Маленький, шепелявый Федосеич, сторож сельской конторы, ныне сельсовета, спрашивает:
— Велика она будет, эта реляция?
— Побольше старой повестки. Теперь мы коротких бумаг не пишем.
— Так он меня с ней орясиной от двора погонит.
Матрос стучит по столу рукояткой зловеще черного парабеллума:
— А это твой Силаев видел?
— Вроде нехорошо будет ружьем-то стращать, — качает головой Хрящ, — не по-соседски.
— Какой он тебе сосед! Он — волк серый, пиявка кровавая. Сколько ты ему должен? Сколько на него батрачил? Чем он тебе платил?
— Собачьей костью.
— Вот то-то и оно!
— Ну, хорошо, — из угла напоминает о себе рыбак Евграф Пилясов, еще не оправившийся от контузии, полученной на войне. — Все о крестьянах. А рыбакам теперь как? Старые сетки изопрели. Пряжи на новые — из-под полы и то не купишь. Чем ловить? Дырявой шапкой?
— А рыбакам — артелью выезжать. Никаких перекупщиков! Улов сообща новой власти сдавать. За это снасти и все прочее получите. Товарообмен с городом! Советская власть никого из беднейших не забудет.
Крестьяне в поле и рыбаки на Волгу выехали весной дружно, в полной справе. Мечталось и не верилось… Свой урожай нагрянет; рыбный улов не скупщику Силаеву, а в свои руки попадет. Богатеи поскрипывали зубами, но повинность справляли: с матросом не поспоришь. Вой от злости, а исполняй.
И, словно откликнувшись на этот вой, наскочил со стороны Сарыни отряд — не то пленных, не то военных, кто-то их чешскими офицерами назвал. Главный из них объяснил на сходе: «Мы в ваши дела не вмешиваемся. Только продуктами запасемся в дальнюю дорогу: возвращаемся через Сибирь на родину». Но вслед нагрянули белые. Матроса Рыкунова расстреляли в ближайшем овраге, комбед и сельсовет разогнали, дяде Хрящу и другим крикунам всыпали шомполов. Урожай заставили разделить пополам с богатыми, потому что ихними семенами сеяли, ихним инвентарем и лошадьми пахали.
Филипп Силаев, его родня и дружки дележом воспользовались, но в прямой расправе над комбедовцами по осторожности не участвовали — кто еще знает, как обернется.
И не просчитались. К осени Красная Армия погнала белых за Волгу, за Самару, в Сибирь. Красные части задерживались в Усладе постоем. Комиссары говорили доклады, в школе ставились спектакли. Прах Рыкунова с честью перенесли на сельскую площадь, похоронили за новенькой деревянной оградой, выкрашенной зеленой краской; прибили к столбу дощечку с надписью:
«Стойкому борцу революции, погибшему от рук белых палачей».
И опять словно солнцем пригрело усладовскую бедноту. И снова в Совете стало по вечерам людно и шумно.
Отгремела гражданская. Тут бы и приняться за настоящее дело. Но вышла заминка. Фронтовиков — организаторов первого Совета, комбедовских вожаков — почти не осталось в Усладе. Одни ушли с красными частями и погибли в боях, другие так и остались в армии, третьи хоть и возвратились, но посмотрели вокруг, повесили головы, остыли от прежнего жара. Что-то непонятное, не по душе творилось. Опять рынок зашевелился, частная торговлишка завелась; опять Филиппу Силаеву разрешалось держать батраков. Эх, не о том говорилось на окопных армейских митингах. И не могли пылкие, но неученые головушки понять в нэпе великий план партии, план временного отступления на заранее укрепленные позиции с тем, чтобы собрать силы и ударить наверняка. А спросить путем было не у кого. Газеты кольцевой почтой доставлялись через две недели. Замечалась в газетах путаница. Нет-нет да и завизжит с перепугу какой-нибудь писака о засилии нэпа, о раздувшемся страшном кулацком пузе, о беззащитности бедноты. Запоминались такие статейки. Как же, грамотный городской человек составлял. Значит, и там видят, каким ветром подуло. Бывшие бойцы женились, обрастали бородами, отходили от общественных дел, а некоторые и сами в кулаки лезли. Правда, подрастало в Усладе новое поколение. Но это была еще совсем зеленая молодежь, без знания старой жизни, без боевого опыта.
Чем смогла на первых порах помочь Усладе далекая Сарынь? Мешало окаянное бездорожье. Бумаги шли через волость и приходили на перекладных, когда надобность в них уже миновала: пишут о посеве, а на носу уборка. О телефонной связи с деревнями только планы сочиняли, а ни столбов, ни проволоки, ни аппаратов нет. На всю Сарынь — один смрадно чихающий уисполкомовский автомобильчик-драндулет.
Вызовет секретарь укома инструктора:
— Съездил бы к празднику в Усладу, докладик сделал. Слышно, что-то нескладное там у них.