Чтение онлайн

— А это, изволите видть, пояснялъ тмъ временемъ графъ, — Ольга едоровна, экономка, разобидла ихъ сіятельство. Они сегодня утромъ сами изволили набрать въ обду березовыхъ грибовъ и принесли ей, — за обдомъ же подали будто бы не березовики, а подосинники, — такъ вотъ…

— Ну да, ну да! запищалъ мгновенно Пужбольскій, — это она намренно, avec arri`ere pens'ee, это она со мной не въ первый разъ длаетъ! C'est pour sauver sa fichue ^ame, что она подмниваетъ мн грибы… Она, видите, — и онъ, пододвинувшись ближе въ Марин, замахалъ руками по воздуху въ пылу объясненія, — она, видите, почитаетъ, что березовикъ душеспасительне, чмъ осинникъ, — такъ она ихъ сушитъ себ къ посту, а намъ…

Марина такъ расхохоталась, что выпустила руль изъ рукъ…

— Прав, барышня, прав держитесь, въ очеретъ вскочимъ! отчаянно заревлъ съ носа Тулумбасъ.

Она живо схватилась, налегла, и лодка, описывая широкую дугу, въхала въ самую средину теченія…

Смхъ смолкъ разомъ у всхъ троихъ… Будто въ какое-то очарованное царство попали они…

Все сіяло, пло, благоухало вокругъ… Густыми и стройными рядами, словно уставленное шпалерами войско, слва и справа подымались со дна рки тонкіе стебли высокаго тростника, тихо помахивая блдно-лиловыми, новорожденными перьями. Шильникъ и душистый аиръ несли вверхъ свои острыя иглы и смлые, какъ лезвее шпаги, языки. Темными пятнами разстилались подъ ними безчисленныя семьи кудрявыхъ хвощей, и сочные кусты зори длинными мысками забирались въ воду, — далеко кругомъ несся въ воздух ея проницающій запахъ… На свтлой рчной глади глянцовитыми блюдами лежали круглые листы купавовъ и бло-бархатныя маковки, задтыя весломъ Тулумбаса, исчезали въ струяхъ и выплывали вновь, на мигъ раскрывъ подъ ихъ тяжестью свою какъ золото ярко-желтую сердцевинку… Нескончаемыми извилинами бжалъ Алый-Рогъ; то близко сходились высокіе берега, и, спутывая свои втви, низко опускали ихъ съ обихъ сторонъ надъ водою дряхлые дубы и изнеможенныя ольхи, — то расходились они въ широкій плесъ, съ полого-скатывавшимися до него холмами…И цлый міръ растеній и цвтовъ роился на тхъ холмахъ, надъ тою водною пустыней… Изъ молодой зелени трифолья и пырея выглядывали темно-алыя чашечки дикаго геранія, и милые колокольчики голубаго погремка, и блая медуница, и лиловый зминецъ, и сонъ и дрема, красивый и яркій какъ пурпуръ… Благородные цвты пвника — первообразъ геральдической лиліи — раскидывали водометомъ свои синіе, желтые, перловые лепестки… Изъ камышей, встревоженные плескомъ веселъ, подымались стрекочущими стаями черные дрозды, краснобровыя и красноглазыя курочки; очеретянки, синія какъ яхонтъ, перелетали съ робкимъ свистомъ съ берега на берегъ; кофейно-срыя горленки, съ чернымъ ожерельицемъ кругомъ нжной шеи, воркуя неслись парами въ прозрачномъ воздух… И высоко, поверхъ этого пустыннаго, счастливаго міра, свтлое майское небо съ бгущими по немъ блыми, дымчатыми облавами… Да, это, дйствительно, было очарованіе!…

Первый ршился заговорить Пужбольскій. — Одного недостаетъ только — встртить намъ вотъ за тмъ заворотомъ спящаго Лоэнгрина, влекомаго своимъ лебедемъ!… Вотъ за что можно любить кару-патрію! съ внезапнымъ взрывомъ восторга воскликнулъ онъ:- это за такіе невдомые уголки, гд еще и человкомъ не пахнетъ! Вдь это настоящая рамка для легенды, для волшебной сказки!…

— А вотъ къ церковищу подъдемъ, сказала Марина, — тамъ говоритъ народъ…

— Ну, это я напередъ скажу вамъ, что, живо прервалъ онъ ее, — провалилась "скрозь" землю церковь, а на томъ мст вода выступила, и подъ водою колокола слышны… Въ Россіи повсемстно наткнетесь вы на этотъ сказъ… Нтъ, тутъ русалки должны быть непремнно!… Вдь есть здсь русалки, не правда-ли — есть? приставалъ къ двушк Пужбольскій.

— Спросите Тулумбаса! засмялась она въ отвтъ.

— Что же вы мн про русалокъ разскажете, господинъ Тулумбасъ? тотчасъ же и обратился къ нему князь.

— А то-жь какія русалки будутъ? спросилъ тотъ, приподнимая весла и откидывая головой на затылокъ свою поярковую шляпу.

— Майки, мавки! пояснилъ ему графъ, припоминая мстное наименованіе….

— А, то вы про мабки! И Тулубмасъ расхохотался во весь ротъ. — А брешутъ что-съ про нихъ бабы… Такъ буду я ихъ слухать! презрительно дернулъ онъ плечомъ.

— Тоже прогрессистъ! съ негодованіемъ проговорилъ князь, поворачивая ему спину.

— Пужбольскій, — тшась его разгнваннымъ видомъ, поддразнивалъ его графъ:- а вдь поврье про русалокъ, и самое даже слово…

— Русло, русло, вотъ прямой корень, c'est incontestable! не далъ ему кончить Пужбольскій, — но я знаю, что ты хочешь сказать, — c'est m^eme assez ing'enieux du reste de le faire d'eriver de l`a,- будто миъ о русалкахъ и самое имя — не что иное, какъ проникшее къ намъ изъ Италіи и искаженное преданіе о святой Розаліи, и главное доказательство лежитъ будто въ томъ, что у насъ "русальный день" совпадаетъ съ днемъ, когда на Запад чествоваютъ эту святую…

— Это та, перебила, въ свою очередь, Марина, — которая одвалась въ собственные свои волосы?

— Та самая.

— И которую какой-то левъ схоронилъ?

— Нтъ, нтъ, вы смшали! Эта Розалія, la patronne de Palerme, nne sainte immacul'ee… Но та, про которую вы говорите, знаменитая Марія Египетская, la magna peccatrix de l''epilogue de Faus!…

— И ты спуталъ, замтилъ ему графъ, — въ эпилог Фауста ихъ дв: одна Maria Aegyptiaca, а другая — Magna peccatrix, великая гршница, подъ которою разумется Марія Магдалина… И какіе божественные стихи влагаетъ имъ въ уста Гете!…

Глаза его мгновенно оживились, что-то умиленное и сладостное промелькнуло въ нихъ, показалось Марин.

— А чмъ же знаменита эта Марія Египетская? робко, стыдясь, что она этого не знаетъ, спросила она.

Завалевскій взглянулъ на нее, тихо улыбнулся, опустилъ голову и заговорилъ съ какою-то необычною ему, безсознательною торжественностью:

— Славилась она красотою своею и нечестною жизнью по всему востоку; покланялись ей какъ цариц; здила она по средиземнымъ волнамъ, какъ нкогда Клеопатра, въ золотой трирем, подъ пурпуровыми парусами; сводила съ ума и разоряла всю молодежь Сиріи и Египта… И вотъ однажды узнаетъ она, что въ Іерусалим готовится неслыханное торжество, неслыханный праздникъ. Въ храм надъ гробомъ Господнимъ воздвигается отысканный царемъ Константиномъ, царицей Еленой честный крестъ Христа Спасителя… Несмтными толпами, изо всхъ окружныхъ странъ, стремится народъ поклониться тому кресту… И она, красавица, и она за народомъ… И три раза пыталась она войти во храмъ, и три раза невидимая и непреоборимая сила отталкивала ее назадъ!… Съ той минуты никто уже не видалъ ее въ этомъ мір; какъ была она, въ пышной и нескромной одежд своей, такъ и ушла съ порога недоступнаго ей храма — въ пустыню, въ Ливійскую степь… Сорокъ лтъ прожила она тамъ одна. Житіе ея говоритъ, что подъ конецъ жизни она сдлалась вся прозрачная, насквозь тла ея было видно… Умирая, она начертала имя свое на песк пустыни. По этой надписи узналъ ея бренные останки святой отшельникъ Зосима, про ходившій по степи со львомъ, который повсюду сопутствовалъ ему… Онъ совершилъ надъ нею отпваніе, — а левъ вырылъ когтями для нея могилу и зарылъ подъ пескомъ…

Жадно слушала Марина; какимъ-то благоговйнымъ трепетомъ отзывалось въ чуткой душ отъ этой суровой поэзіи первыхъ христіанскихъ вковъ…

Она отвернулась; она почувствовала, какъ подъ рсницами ея задрожали нежданныя слезы…

— Счастливыя, какъ он врили! словно вырвалось у нея съ самаго дна души. — А теперь — что осталось? медленно, про себя, домолвила она…

Пріятели невольно переглянулись… Оба они повторили внутренно восклицаніе двушки: "а теперь — что осталось?"…

— Ишь закуковала! раздался въ эту минуту дурацкій смхъ Тулумбаса.

— Кукушка! какъ-то насильственно встрепенулась Марина… А погодите! никакъ соловей заурчалъ… пробуетъ…

— Къ вечеру дло, во всю глотку зачнетъ заразъ! счелъ нужнымъ пояснить гребецъ, снова приподымая свои весла.

Пужбольскій со злостью взглянулъ на него: онъ возненавидлъ Тулумбаса за его презрніе въ майкамъ.

— А я вотъ совсмъ и забыла! воскликнула вдругъ Марина, — у насъ есть здсь своя, аларожская сказка!…

— Какая, какая? взвизгнулъ тотчасъ же Пужбольскій.

— Отчего кукушка такъ жалобно кукуетъ, не знаете?

— Не знаемъ.

— Такъ вотъ я вамъ разскажу. Отъ одной старушки здшней, — покойница она теперь, — слышала я эту сказку. Когда это было, покрыто мракомъ неизвстности, — начала Марина съ напускною насмшливостью, исчезавшею по мр того, какъ подвигался впередъ ея разсказъ, — а только знаю, что ране было это даже тхъ гетмановъ, отъ которыхъ ведутъ родъ свой знаменитые Самойленки… И было тутъ, надъ самымъ Алымъ-Рогомъ, большое село, а въ томъ сел, какъ водится, и парней вдосталь, и двчатъ не мало… И вотъ въ одинъ жаркій воскресный день собрались т двчата купаться. Пришли въ рк, вотъ на тотъ, можетъ, самый бережокъ, гд, видите, желтаго пвника такъ много въ очерет; пришли, скинули кофты да платки съ головы и сли на травку-муравку, ждутъ, пока остынутъ… Сли и — бесду мудрую промежъ себя повели. А бесда мудрая въ томъ состояла, что какая двчина какого парня любитъ, да какой парень изъ себя пригоже, и тому подобная чепуха… Только сидитъ одна, молчитъ, ничего не говоритъ… А была это сиротинка одна, Фросей звали, ни отца, ни матери, бдная, только изъ себя — загляднье двушка!..

— Какъ ты! чуть не вырвалось у Пужбольскаго, пожиравшаго глазами разсказчицу.

— Видная, блолицая, а глаза синіе, что соколій перелетъ, — цвтокъ есть здсь такой, пояснила Марина. — Сидитъ, губъ не раскрываетъ… А т къ ней пристали: а у тебя, Фросиня, чи есть, чи нту милъ-сердечный другъ, да кто онъ, да гд, да смазливъ-ли; да богатъ-ли? — Гд мн бдной, говоритъ она на это, — хорошаго да богатаго! мн, говоритъ, — ужъ — такъ и тотъ мужъ!…

— Отъ-то глупая! отозвался на это съ носа увлеченный разсказомъ Тулумбасъ.