Марина из Алого Рога
Шрифт:
— Многоуважаемый гражданинъ, вскинулся на него немедля князь Пужбольскій, — вы бы больше занимались внутреннею рефлексіею, чмъ вншнимъ выраженіемъ вашего міровоззрнія!
— Не такая глупая, какъ вы думаете, Тулумбасъ, расхохотавшись утшала его Марина. — Не успла сказать это Фрося, какъ подруги ея, сколько ни было ихъ тутъ, вдругъ вс въ голосъ въ одинъ: ахъ, ужъ, ужъ! и давай Богъ ноги… Глядитъ она, озирается… А на ея платк, что положила она на траву, клубкомъ свернувшись, лежитъ большущій черный ужъ!.. Ахнула и она!.. А онъ съ платка оземь хвостомъ ударился, перевернулся въ распрекраснаго молодца-красавца, стоитъ предъ ней, золота шапочка на кудряхъ волнистыхъ, полымемъ глаза горятъ, изъ устъ рчи медовыя льются…
— Въ тон, молодая особа, хорошо, врно! одобрялъ ее Завалевскій, покачивая своею кудрявою, сдою головой и чувствуя опять внутри себя приливъ чего-то, давно имъ не испытаннаго, молодаго, счастливаго.
А лицо Марины подъ золотистою кожей разгоралось все замтне: отъ свжаго воздуха, отъ движенія руки на рул. отъ этого одобренія, быть можетъ.
— И льются медовыя рчи? подгонялъ тмъ временемъ разсказъ князь Пужбольскій.
— И говоритъ онъ ей: право-ли слово твое, что за ужа готова ты замужъ пойти? Она и сказать что не знаетъ, глядитъ только на него да думаетъ: откол взялся красавецъ да умница такой? А онъ будто отгадавши: я не ужъ простой, говоритъ, а царь вольнаго воднаго царства, и царство мое тутъ близехонько, въ омут глубокомъ, на песк золотомъ. И увидалъ онъ по глазамъ у нея, что согласна она идти за него… Ухватилъ онъ ее сильною рукой, и погрузились они оба въ то его глубокое водное царство.
— Церковище! прервалъ ее снова глухой, сдержанный возгласъ Тулумбаса.
Изъ камышей лодка вызжала въ довольно пространный, округлый и со всхъ сторонъ обнесенный сосною и березою виръ. Видъ окрестности внезапно измнился, какою-то зловщею, стальною синевою отливало теперь отъ водной глади подъ падавшею на нее сплошною тнью лса; лишь въ одномъ мст, по самой середин плеса, прорывалась сквозь чащу и бжала къ противоположному берегу, трепеща и горя въ струяхъ, длинная и узкая полоса солнечнаго свта. Вяло сумракомъ, тайною и тяжелымъ смолистымъ запахомъ.
Questo tristo ruscel.. Al pi`e delie maligne piagge… [7]проговорилъ Пужбольскій, вспоминая описаніе Стикса въ Дантовомъ Ад и натягивая свой пискливый дискантъ на діаконскій басъ.
Тулумбасъ глянулъ на него тупо встревоженными глазами и — неожиданно перекрестился…
— А знаете, сказала Марина, — здсь такъ глубоко, что до дна, сколько разъ ни мрили, не могли дойти, — и отъ самаго берега обрывомъ идетъ…
7
Этотъ печальный ручей у ногъ лукавыхъ прибрежій. Іnferno, canto VII.
— Это врно, подтвердилъ графъ, — въ дтств моемъ, помню, покойный дядя самъ…
— И въ жисть нельзя! прошепталъ. гребецъ и налегъ на весла: ему, видимо, хотлось скоре выбраться изъ этого мста.
— Погодите, погодите, просвщенный гражданинъ! остановилъ его князь: спшить намъ некуда, и на холодк даже очень пріятно здсь… А вы намъ скажите, почему нельзя здсь дна измрять?
Тулумбасъ только глазами на него повелъ…
— Зачуровано? спросилъ его усмхаясь Завалевскій.
Гребецъ, не отвчая и уткнувъ себ об ручки веселъ въ животъ, длалъ Марин какіе-то странные знаки головою…
— Что? спросила она, наконецъ замтивъ.
— На той берез, бачите, барышня? пробормоталъ онъ.
Она взглянула по направленію его руки.
На низко опустившейся березовой втви, у самой воды, вислъ свитый, на подобіе связи ржанаго снопа, пукъ еще свжей, длинной трави.
— Завивъ! Она улыбнулась. — Въ это у насъ во всей здшней сторон врятъ, объяснила она Пужбольскому, — кто на кого злость иметъ, или боленъ, завьетъ вотъ и повситъ. Лихорадка у кого-нибудь, кивнула она на березу, — кто сниметъ или притронется, тому и перейдетъ она, а больной выздороветъ.
— Не на лихоманку! закачалъ головою Тулумбасъ, — у вира у самого!…
Въ голос его дрожала нота суеврнаго страха, которая окончательно помирила съ нимъ Пужбольскаго.
— А не на лихоманку, такъ на что же ты думаешь, пріятель? чуть не нжно допрашивалъ онъ его теперь.
Но отвта онъ не дождался: Тулумбасъ молчалъ и упорно отворачивалъ отъ него свои большіе и красивые, какъ у вола, и какъ у вола глупые глаза.
А Марина между тмъ, выпустивъ руль и откинувъ голову за корму, молчаливо и сосредоточенно глядла въ воду, будто до этого недосягаемаго дна хотлось добжать ей лучомъ своего свтящагося взгляда…
— А понравилось Фрос въ водномъ царств? спросилъ ее смясь Пужбольскій.
Она, не оборачиваясь и глядя въ воду попрежнему, заговорила опять:
— И не врила своему счастію Фрося… Онъ такой добрый былъ, умный… не видала она такихъ людей… да и нтъ такихъ нигд… нигд… какъ этотъ… какъ тотъ царь вольнаго воднаго царства… И законовъ тамъ нтъ тхъ… что на земл! Вольно было ей любить его!… И только бы на него глядть ей да слушать его рчи… И не умирать никогда, а все бы глядть на него, да слушать!…
Она говорила какъ во сн, какимъ-то трепетнымъ, полнымъ непонятнаго волненія голосомъ. Пужбольскій даже испугался.
— Марина Осиповна! потянулся опъ въ ней съ своего мста.
Она внезапно обернулась, слабо вскрикнула — и тутъ разсмялась.
— Лента моя, лента!…
Прищурившись отъ легкой боли, — лента, вплетенная въ конецъ ея косы, зацпилась за желзный стержень, на которомъ сидлъ руль, — она дернула головою впередъ… и, мгновенно разсыпавшись, великолпные темно-русые волосы, словно тяжелая шелковая мантія, скатились по плечамъ ея до самыхъ колнъ…
— Dio santissimo! въ неудержимомъ восторг вскрикнулъ Пужбольскій.
Сидвшій ближе въ ней графъ закинулъ руку достать ленту, но изъ этого ничего не вышло, и онъ, заглянувъ за корму, увидлъ алую ткань, однимъ концомъ своимъ печально плескавшуюся въ вод, а другимъ приставшую въ дегтю, которымъ осмолено было суденушко…
— Была — и нтъ ея! весело сказалъ онъ полусмущенной, полусмющейся Марин, - миръ ея праху! И да не будетъ ей преемницы in saecula saeculoram! всплеснулъ ладонями князь. Оставайтесь отнын навсегда святою Розаліей Алаго-Рога!
— Ну ужь святою не быть мн никогда! отвчала она, подбирая обими руками волосы свои съ колнъ и закидывая ихъ за плечи красивымъ, безсознательно, но строго художественнымъ движеніемъ этихъ рукъ и головы, отъ чего окончательно закружилась голова у Пужбольскаго. — Разв въ русалки пойду.
— И полюбите водянаго? съ какою-то забавною, ревнивою тревогой въ голос воскликнулъ онъ.
Не опуская еще рукъ отъ волосъ, быстро обернулась она на него — и такъ и освтила его горвшими какимъ-то страннымъ пламенемъ глазами.