Чтение онлайн

Князь засмялся.

— Приняла, — и такъ, какъ будто она же оказывала одолженіе Завалевскому. Она на это молодецъ у насъ. Наивность цинизма доходитъ у нея до какой-то поэзіи…

— Отвращеніе! проговорила Марина:- а онъ, скажите, что за чудо этотъ человкъ! онъ… не избгаетъ ея, видится съ нею до сихъ поръ?…

— Не избгаетъ ея — кто хочетъ, возразилъ хмурясь Пужбольскій, — когда она этого не желаетъ; elle l'exploite jusqa'-aujourd'hui, примолвилъ онъ сквозь зубы.

— То-есть, какъ же это, что вы хотите сказать?

— Она до сихъ поръ тянетъ съ него, что можетъ, презрительно отрзалъ князь.

Марина даже покраснла: ей было совстно за эту безстыдную барыню, и до слезъ жаль его…

— Гд она теперь?

— А вотъ вы ее, можетъ-быть, увидите…

— Здсь! съ невольнымъ ужасомъ и какою-то внутреннею болью проговорила двушка.

— Да; мн говорилъ Завалевскій, она изъ Петербурга детъ на лто въ мужнино имніе, въ Воронежскую губернію, и по пути хотла захать сюда…

— Да это совсмъ не по пути, Воронежская губернія! прервала Марина.

— А вотъ то-то! опять засмялся онъ:- видите молъ, cher cousin, какая я вамъ преданный, нжный, всегда врный другъ; съ дороги свернула, на цлыя сутки разницы себ сдлала единственно, чтобы взглянуть на васъ! Такъ вы ужь за это…

— Да чего же ей нужно? гадливо произнесла Марина, — вдь она же знатна и богата…

— Недостаточно… И богатство, et les grandeurs — все это пошло какъ-то мимо ея… какъ это говорится въ сказкахъ: по губамъ мазало, въ ротъ не падало…

— Какъ же вы сейчасъ разсказывали?…

— Да, да, объяснялъ Пужбольскій: — сводъ свой она вывела врно, только одного не замтила, что строила она его на песк. Онъ и разъхалъ!... Во-первыхъ, вслдъ за нашими несчастіями въ Крыму, кредитъ старика Солнцева лопнулъ какъ мыльный пузырь… Онъ даже не выдержалъ, умеръ скоро затмъ… Оказалось, что у него долговъ боле чмъ на половину всего имнія… А тутъ l'йmancipation — еще половиной меньше! И изъ всего ея echafaudage'а осталось au fond у Дины то, что получила она отъ милостей Завалевскаго, и мужъ, изъ котораго она, pauvre femme, вотъ уже пятнадцать лтъ бьется что-нибудь сдлать, и не добивается…

— А мужъ что же? спросила Марина.

На этотъ разъ Пужбольсвій уже совсмъ расхохотался.

— Мужъ ничего, сказалъ онъ:- мужъ — князь Солнцевъ, и даже родня мн близкій…

— Такъ вдь это что же "князь"! Это только кличка, засмялась, въ свою очередь, двушка.

— Оно и есть! Кличка для клички, какъ было прежде искусство для искусства, какъ нынче у вашихъ либераловъ самооплеваніе для самооплеванія!… Вообразите себ ярлыкъ безъ бутылки, бутылку безъ вина, табачный кисетъ безъ табаку, — вотъ вамъ Солнцевъ depuis que "papa" est mort! Онъ тоже либералъ, между прочимъ…

— Я все думаю, заговорила Марина: — какъ это онъ дозволяетъ обманывать, или, какъ вы сказали, эксплуатировать себя этой женщин!… Онъ или любитъ ее до сихъ поръ, или это слабость, которую онъ какъ человкъ не въ прав себ дозволить!…

— Ни первое, ни совсмъ послднее! возразилъ князь:- она употребляетъ теперь съ нимъ особенный… какъ это говорится? — да, особенный фортель, который дйствуетъ на Завалевскаго именно потому, что онъ, я употреблю слово въ вашемъ смысл, что онъ человкъ. Судя по нкоторымъ словамъ qui lui sont 'echapp'es, она упрекаетъ его теперь въ томъ, что онъ былъ причиной ея несчастія, что онъ не долженъ былъ дозволить бравъ ея съ Солнцевымъ, долженъ былъ sobrement… трезво посмотрть на ея дтское увлеченіе, l'entrainement d'une pauvre et na"ive enfant 'eblouie par le monde. А онъ что сдлалъ? De la grandeur dame и не изъ чувства, a par rancune, par d'epit amoureux, чтобы еще зле отомщать ей…

— И онъ этому вритъ? съ новымъ негодованіемъ перебила его Марина.

— Вритъ, c'est trop dire, но, насколько я могъ замтить, говоритъ себ, что въ этихъ упрекахъ есть нкоторая доля правды, — и это его мучитъ, я знаю… Elle le tient par cette ficelle l`a! закричалъ князь, пожимая плечами.

Марина глубоко задумалась.

— О, Боже мой! сказала она посл долгаго молчанія: — какъ присмотришься только поближе, — въ мір одно коварство!…

— И любовь! добавилъ засмявшись Пужбольскій, но въ его выраженіи, опять помимо его воли, было боле чмъ одна шутка.

— А вы все съ своими глупостями; все съ глупостями! досадливо крикнула на него Марина. — Я съ вами говорить боле не хочу!

Она вскочила съ мста такъ же быстро, какъ и опустилась на него два часа тому назадъ, и, приподнявъ слегка спереди свою кисейную юбку съ воланами, торопливо сбжала со ступенекъ балкона…

— La Judith d'Allori! ршилъ съ восторженнымъ вздохомъ князь Пужбольскій, проводивъ ее глазами и очутившись одинъ предъ чашкой своего давно похолодвшаго чая.

Съ этого дня между нашими друзьями и Мариной установились самыя добрыя пріятельскія отношенія. Каждое утро, часу въ девятомъ, приходила она съ ними чай пить, и до полудня, пока высоко поднявшееся солнце не прогоняло ихъ съ балкона, время проходило въ оживленной, всегда занимательной бесд, въ горячихъ или веселыхъ толкахъ, спорахъ и разсказахъ. Это совмстное чаепитіе, какъ выражалась Марина, живой, дружескій обмнъ мыслей, вчныя пренія Пужбольскаго съ графомъ о предметахъ совершенно для нея новыхъ, которымъ внимала она съ возрастающимъ съ каждымъ днемъ любопытствомъ, — все это вскор стало для нея такъ же дорого, такъ же необходимо, какъ воздухъ, которымъ она дышала. Весь день ходила она исключительно занятая тмъ, о чемъ утромъ была рчь за чаемъ; вечеромъ, ложась спать, готовила она вопросы, на которые пріятели ея должны были отвтить ей завтра; завтра она, проснувшись, улыбалась новому свтлому дню, глядвшему въ ея окна, и торопилась скоре одться и бжать на тотъ каменный, обросшій жасминомъ, любезный ей балконъ, гд, она знала, за кипящимъ уже самоваромъ сидятъ друзья и поджидаютъ ее…

Странное дло, она будто вкъ была съ ними знакома, жизнь свою прожила съ ними, съ этими столь недавними своими пріятелями! Какъ еще ни съ кмъ, чувствовала она себя съ ними "по себ"!… А между тмъ, — разсуждала въ первые дни она сама съ собою, — Что же общаго у нея съ ними? Вдь они не какъ вс, они блокостные (въ числ всяческой "современной" россійской ерунды она гд-то вычитала и это, и удержала въ памяти), они баре, блоручки, а она привыкла уважать одн лишь честныя мозолистыя руки!… Ужь не потому-ли это, что въ ней самой течетъ кровь Серебряныхъ-Телепневыхъ?… Но она не хотла останавливаться на этой мысли, — ее льстило, напротивъ, то, что вотъ она сама, какъ знаменитый Рахметовъ въ знаменитомъ роман: " Что длать", — по крови важная, но по убжденіямъ — народъ, демократка, и не признаетъ никакихъ сословныхъ отличій… Отчего же ей такъ хорошо, такъ легко дышется съ ними, а такъ часто тяжело бывало съ тми, съ прежними, которые развивали ее и учили презирать этихъ блоручекъ?… Вдь либерализмъ — разв его цль не состоитъ именно въ томъ, чтобы каждому жилось легко и свободно? А если, напротивъ, онъ, либерализмъ этотъ, долженъ стснять, привязывать какія-то гири къ ногамъ, то какая же цль его? Благо всхъ? Но разв всмъ будетъ легче оттого, что у каждаго будетъ по такой гир на ног?

Марина чувствовала, что у нея уходитъ почва подъ ногами, что она приходитъ къ заключеніямъ совершенно противоположнымъ тому, что она до сихъ поръ почитала реальною истиной, и съ ребяческимъ испугомъ говорила себ въ первое время, что она измняетъ своимъ убжденіямъ!… Но вслдъ затмъ стала она себя допрашивать: въ чемъ же именно расходятся сами друзья ея съ этою реальною истиной ея убжденій? И… и пришла въ недоумніе… Демократизмъ, любовь къ народу?… Да, дйствительно, они не почитаютъ себя демократами, никогда этимъ не хвалились предъ ней, — но можетъ-ли она по совсти сказать, что не любятъ они народа? О граф уже и говорить нечего: онъ весь, кажется, одна правда — правда и добро, — онъ на дл доказываетъ эту любовь свою именно къ народу; но самъ Александръ Ивановичъ, который такъ смшно сердится на все и бранится: сколько же разъ слышала она его горячія разсужденія о тяжести теперешнихъ налоговъ, о безобразномъ крестьянскомъ суд, гд, какъ сама она не разъ видала, — волостное правленіе вдь тутъ, почти рядомъ со дворцомъ, — гд кто поднесъ лишній штофъ, тотъ и правъ, — о круговой порук, при которой труженикъ долженъ платить за пьяницу и лнтяя… Не вчера-ли еще такъ забавно смялся онъ надъ мнимыми либералами, которые "подъ народомъ разумютъ одни лапти и онучи, а сапоги почитаютъ недостойными шагать съ ними рядомъ. Когда же они отдляли себя отъ народа? Могла-ли она замтить хотя разъ въ ихъ сужденіяхъ, чтобъ они желали чего-нибудь для себя, для своею сословія, помимо блага остальныхъ, всей страны?… Сословные предразсудки? Но въ чемъ же? Есть-ли у нихъ что-либо общее съ тупымъ міровоззрніемъ, напримръ, Іосифа Козьмича, который такъ надутъ своимъ родомъ, что почитаетъ себя какимъ-то идоломъ, которому подошвы цловать — такъ и то еще не каждаго онъ допуститъ?… Александръ Ивановичъ, вспомнила Марина съ улыбкой, на-дняхъ вышелъ въ самый жаръ гулять въ поле; у самаго Темнаго-Кута видитъ онъ: на полос баба лежитъ, кровью исходитъ, — мужики кругомъ стоятъ, охаютъ, длать что не знаютъ: за бороной, говорятъ, шла, да и грохнулась, — отъ солнца должно быть… "Такъ что-же вы стоите? засуетился онъ, — помочь надо, — воды скоре!…" А ключъ за версту будетъ, и отъ плуговъ да отъ боронъ своихъ никто отойти не хочетъ… Такъ онъ взялъ ее на руки и понесъ къ ключу. Мужиковъ совсть разобрала, побжали за нимъ: "пусти, батюшка, донесемъ!" А онъ имъ въ отвтъ, — а бабу все несетъ:- "вы, говоритъ, — шутъ этакой, — посты соблюдаете? Въ душеспасительностъ сырошки врите?" — "Какъ же, батюшка, не врить? говорятъ дураки, — вримъ!" — "А то, что ближнему помогать нужно, — объ этомъ не слыхали? Убирайтесь же къ чорту!" И принесъ больную къ вод, привелъ въ чувство и оттуда довелъ ее до дому, да за подлкаремъ сходилъ самъ же, и не оставилъ, пока совсмъ ея на ноги не поставили… Чмъ же, спрашивала себя Марина, они баре, блоручки? Тмъ разв, что родились они богатыми?… такъ неужто-жь, въ самомъ дл, у нихъ ихъ богатство отнимать!… А все же они аристократы! говорила она себ, но подъ обаяніемъ того, что она теперь понимала подъ этимъ словомъ, — она уже чувствовала всю себя. Это было что-то, чего она въ своей глуши не встрчала еще никогда, ни въ комъ, и о чемъ не могли ей дать понятія т русскія изданія, которыми зачитывались въ Глинскомъ узд,- что-то не значившееся въ знакомомъ ей современномъ словар, далеко не похожее на то, что извстно ей было до сихъ поръ подъ знаменитымъ словомъ развитость. Это было то, что Завалевскій по какому-то поводу назвалъ однажды при ней культурою, нчто широкое, свободное, съ высоты, какъ выражалась Марина… Ничего условнаго, навязаннаго извн не чувствовала она, — ничего съуженнаго въ приготовленную напередъ рамку, отзывающагося чахоточною работой насилованной мысли, вчера жеванною и непереваренною книгою… Какъ тотъ мальчикъ арабской сказки, побывавшій въ подземномъ чертог геніевъ и принесшій оттуда алмазные и рубиновые плоды, которыхъ цнности онъ не вдалъ, — друзья Марины, — представлялось ей иной разъ, — пришли изъ какого-то другаго, свтлйшаго міра, и, не давая имъ никакой цны, сыпали сокровищами, что принесли съ собою оттуда… Это нчто невдомое ей до сихъ поръ и неотразимо ее привлекавшее — какъ будто составляло часть ихъ самихъ, ихъ организма: это сказывалось въ ихъ пріемахъ, рчи, привычкахъ, вкусахъ, въ томъ, какъ подходили они къ предмету сужденія, въ безконечной разнообразности того, что они знали, что возбуждало въ нихъ любопытство и интересъ. А знали они все, казалось двушк, все привлекало вниманіе ихъ, отъ какихъ-нибудь ученыхъ изслдованій объ индійскихъ Ведахъ и до иллюстрацій Густава Доре къ средневковымъ сказкамъ… — А если, можетъ быть, это дилеттантизмъ одинъ! вдругъ вспомнила Марина (она что-то ужасно сильное прочла въ одномъ изъ своихъ журналовъ противъ дилеттантизма)… Но отчего же это пошлое тунеядство, какъ выражалось передовое изданіе, отъ чего же отзывалось оно для нея чмъ-то такимъ прекраснымъ, возвышеннымъ, благороднымъ? Отчего никогда еще такъ не чувствовала она себя разумнымъ существомъ какъ въ обществ этихъ дилеттантовъ?…