Чтение онлайн

"Идетъ себ, не думаетъ ни о чемъ, лишь бы отборонить ему поскорй свою полоску, да бжать затмъ съ робятками въ бабки играть! Счастливецъ!"…

Но вотъ дубовый лсовъ съ давно знакомыми ей утоптанными тропинками, съ его молодою, узорчатою тнью… Нтъ, дальше, въ настоящій лсъ, въ боръ темный, гд-бъ сплошне и мрачнй падали длинныя древесныя тни, гд-бъ человкомъ не пахло, какъ говорилъ вчера Александръ Иванычъ… а "пахло бы смолой и земляникой", съ печальною улыбкой договаривала себ Марина, вспоминая стихотвореніе. которое онъ, онъ читалъ ей на-дняхъ своимъ чуднымъ, захватывающимъ голосомъ…

И шла она спшно, не оглядывалась, выбирая тропинки поуже, продираясь сквозь дромъ и валежникъ, не зная, куда идетъ она, и повинуясь лишь безотчетной жажд уйти куда-нибудь подальше, подальше отъ людей…

Но и итти ужь словно некуда… Зашла она въ оврагу, въ глушь поросшую цпкою жимолостью, можжухой, да папоротникомъ, высокимъ и густымъ. Продора нтъ сквозь эти злые сучья, иглы и листву, — а гд-то тамъ, на дн обрыва, шумитъ вода какимъ-то недобрымъ плескомъ…

Остановилась, оглянулась Марина… Никогда еще не бывала она здсь, — да и едва-ли заходила когда-либо сюда нога человческая.

— Не найти меня! проговорила она громко со страннымъ чувствомъ какой-то дкой сладости… "Пустыня, Ливійская степь", проносилось у нея въ голов…

Она опустилась наземь, въ мягкую мураву, у коряваго корня старой сосны, оперлась спиной о широкій стволъ и, полузакрывъ глаза, задумалась, глубоко задумалась.

Два минувшіе дня стояли предъ ея мысленными очами… Они исчезли, они не вернутся, эти дни, — она говорила себ это теперь безъ слезъ, безъ злобы, безъ вчерашняго безумія, — она это еще боле чувствовала, чмъ доказывала себ разсудкомъ, чувствовала внутреннимъ, неотразимымъ чутьемъ… "Какое дло ей до нихъ всхъ: жила она безъ нихъ, безъ нихъ и проживетъ!" утшала она себя только-что. Нтъ, это не такъ, это неправда! что-то порвалось, что-то надломилось въ ней… Узжай сейчасъ эта женщина, — все равно, ей уже не связать порвавшейся нити! Она уже не найдетъ въ себ того, что вчера въ лодк… она неспособна боле на то ребяческое, глупое самообольщеніе… Ей теперь совершенно ясно, ей очевидно, какая непроходимая пропасть отдляетъ ее отъ него… И она уже не призираетъ то, что вчно должно стоять стною между ними, — она признаетъ это… и безнадежно клонитъ голову, какъ спаленный солнцемъ цвтовъ…

Она припоминала свое прошлое дтство… И въ странному, въ печальному заключенію приводили ее эти воспоминанія отъ первыхъ дней и до сихъ поръ, до этой встрчи ея съ нимъ, она еще никого, никого не любила! Воспитывала ее сначала мать, покойница Мара адевна Самойленкова, рожденная Богучарова… Мы обязаны познакомить съ нею читателя.

Сирота съ порядочнымъ состояніемъ, Мара адевна до двадцать девятой весны своей росла въ дом двоюроднаго дяди, князя Серебрянаго-Телепнева, отставнаго генерала Александроксвихъ временъ, ушедшаго когда-то отъ преслдованій Аракчеева въ глушь родовыхъ своихъ сверскихъ лсовъ, и который, облнившись затмъ на широкомъ привольи барской жизни, предпочелъ остаться въ деревн и въ ту пору, когда съ новымъ царствованіемъ палъ временщикъ, его гонитель, — а съ нимъ превратилась и его немилость. Къ этому дяд, недалекому человку и отчаянному борзятниву, но который сіялъ въ ея глазахъ ослпительной звздой въ своемъ тройномъ качеств: представителя одного изъ древнйшихъ родовъ Россіи, опальника и героя двнадцатаго года, — въ семь его экзальтированная и сантиментальная двица Богучарова питала идолопоклонническое обожаніе. Она почитала это призрвшее ее семейство своими благодтелями и покровителями, — хотя, въ сущности, выходило, что благодтельствовала едва-ли не она, такъ какъ вс доходы съ ея имнія, состоявшаго въ управленіи князя-дяди, поступали безотчетно въ его карманъ, а преданной Мар выдавалось за сіе по два платья въ годъ, — шерстяному въ Рождеству и кисейному въ Пасх, - что принималось ею каждый разъ все съ тмъ же взвизгиваніемъ неожиданной радости и съ тми же ручьями благодарныхъ слезъ… Кузины ея, княжны, повыходившія гораздо ране ея замужъ за богатыхъ окрестныхъ помщиковъ, нещадно потшались ей въ глаза надъ ея сантиментальностью, преданностью и страстью въ брату ихъ Анатолю, котораго она боготворила съ ранняго дтства. Этотъ Анатоль, единственный сынъ, гордость и вчная рана своего родителя, переплачившаго за него кучи денегъ, служилъ въ лейбъ-гусарахъ и жегъ, какъ говорятъ французы, свчу съ обоихъ концовъ… Въ этой всю ее поглощавшей, мучительной и безнадежной любви въ безпутному кузену прошла вся молодость Мары адевны. Господинъ Самойленко, по выход изъ полка, въ коемъ онъ служилъ казначеемъ, поселившійся въ сосднемъ съ ея имніемъ довольно большомъ, но разоренномъ сел, доставшемся ему отъ отца, тотчасъ же уразумлъ съ врожденною въ немъ практичностью, какая во всхъ отношеніяхъ подходящая партія представлялась ему въ лиц двицы Богучаровой, и, не теряя золотаго времени, — ей въ ту пору уже минуло 24 года, — приступилъ къ осад ея сердца… Но это сердце, въ которомъ царственно владычествовалъ безподобный Анатоль, этотъ блистательный петербургскій Vort"anzer, "водившій", какъ выражался съ горделивою улыбкой старый князь, "балы въ Аничковскомъ", — могло-ли это сердце откликнуться на притязаніе слонообразнаго даже и въ молодости, лысоватого и сиповатаго армейскаго штабъ ротмистра въ отставк, котораго съ первой же минуты его появленія въ дом ихъ отца окрестили мовешкою все т же княжны-провинціалки?… Пять лтъ добивался Іосифъ Козьмичъ — и добился руки Мары адевны лишь тогда, когда со смертью стараго князя настало для нея настоящее сиротство, а самъ Анатоль, прискававшій на похороны отца, сжалившись надъ ея положеніемъ, потребовалъ отъ нея, какъ жертвы, какъ доказательства чувства въ нему, Анатолю, чтобъ она теперь пристроилась наконецъ какъ вс люди… Съ какими внутренними терзаніями, съ какою улыбкой покорности и смиренія на мертвенно блдномъ лиц общала ему принести эту жертву злосчастная Мара!…

Когда Марина стала помнить ее, это была высокая и худая женщина, съ остатками какой-то давнишней чахоточной красоты, съ вчно опухшими глазами и вчно подвязанною щекой. Вчно страдала чмъ-нибудь Мара адевна, вчно о чемъ-то вздыхала. Несчастною ее, въ строгомъ смысл слова, никакъ нельзя было назвать: Іосифъ Козьмичъ не стснялъ ее ни въ чемъ, терпливо переносилъ ея всякія болсти и маленькіе капризы, относился въ ней заботливо и нжно, съ нкоторымъ даже оттнкомъ почитательности. Она, въ свою очередь, благоволила въ нему, бесдовала съ нимъ со стереотипно-доброю улыбкой на изсохшихъ губахъ, и не отзывалась о немъ иначе какъ при помощи эпитета "бдный": господинъ Самойленко внушалъ почему-то своей супруг какую то наивно-высокомрную жалостливость въ себ, или врне, къ тому, что она называла его "примитивностью". Узнаетъ, напримръ, Марфа адевна, что примитивный супругъ отдулъ кого-нибудь по скуламъ: "бдный!" промолвитъ она, приподыметъ плечи и прослезится; прибжитъ маленькая Марина изъ двичьей и, заикаясь отъ торопливости и смха, разскажетъ ей, что "такой смшной папаша — все Анютку цлуетъ: " Мара адевна слабо улыбнется, поведетъ по потолку своимъ кроличьимъ взоромъ и прошепчетъ: "бдный!" Отношенія ея въ Марин отличались не мене страннымъ свойствомъ: она любила двочку какими-то внезапными, истерическими взрывами; схватитъ вдругъ ее, поставитъ предъ собою и, глядя всми глазами въ ея свтлые глазенки и собираясь прыгнуть въ нихъ, начнетъ взвизгивающимъ, захлебывающимся голосомъ: "ты моя, моя, дочь моего сердца, моя избранница, не такъ-ли? Ты мн скажи: я твоя мать, мать, да?… Моя душка, моя Маря, Маруся, Мариниссима!" и зацлуетъ ее до слезъ, до боли. А въ иное время ворвется въ комнату живая двочка, Мара адевна пискнетъ, откинется одною щекой въ подушку дивана, а другую щеку рукой прикроетъ и махать примется: "ступай, ступай, дитя, ты только тоску мою раздражаешь… теб не понять ея… ступай къ сестрамъ твоимъ — бабочкамъ!" и не видитъ ея по цлымъ днямъ… Столь же урывочно занималась она образованіемъ "избранницы своего сердца"; но избранница была понятлива, и ученіе шло успшно, а именно: двочка весьма скоро выучилась бойко изъясняться на томъ своеобразномъ нарчіи, что въ русской провинціи слыветъ за французскій языкъ и на которомъ привыкла сама Мара адевна изъясняться смолоду въ дом князя-дяди. Едва это было достигнуто, воспитательница заставила избранницу прочесть себ вслухъ любимйшія свои мста изъ Индіаны Ж. Санда, "моей настольной книги," выражалась госпожа Самойленкова. Изъ этихъ чтеній двочка главнйшимъ образомъ узнала то, что ея мамаша и кузенъ ея, Анатоль, когда они были еще очень молоденькіе, тоже собирались ухать въ Америку и тамъ кинуться вмст въ пропасть… Не мене своевременно началось для Марины знакомство и съ русскою литературой: двнадцати лтъ отъ роду она прочла съ мамашей Подводный камень господина Авдева. Подводный камень г. Авдева, и Наканун, г. Тургенева, Мара адевна почитала величайшими произведеніями, вышедшими когда-либо изъ-подъ русскаго пера, первое потому, что тамъ "такъ деликатно описываются страсть и долгъ въ женскомъ сердц"; второе по той причин, что "эта Елена, она такъ умла собой пожертвовать!" — причемъ интересный эпизодъ избіенія Инсаровымъ нмца у Царицынскаго пруда заставляютъ каждый разъ биться до обморока сердце чувствительной дамы, напоминая ей совершенно сходный съ этимъ случай избіенія нмца же безподобнымъ княземъ Анатолемъ въ Красномъ Кабачк, "увеселительномъ мст близъ Санктъ-Петербурга", объясняла она. За эту штуку безподобный Анатоль чуть не попалъ въ солдаты, но гроза какъ-то прошла мимо, и по этому поводу не разъ пришлось маленькой Марин выслушивать нсколько фантастическій разсказъ, прерываемый вздохами и слезами, о томъ, какъ "готовы были уже солдатская фуражка и шинель, и палачъ готовился сломать шпагу надъ этимъ благороднымъ челомъ… Но въ то самое время, въ тотъ самый часъ, вс петербургскія фрейлины, собравшись во дворецъ, кинулись къ ногамъ Государя — а въ этотъ день, къ счастію, были Его именины, — и вс он принялись плакать и молить, чтобъ Онъ въ этотъ радостный для Россіи день сдлалъ имъ одинъ подарокъ. — Не плачьте, фрейлины, сказалъ на это Государь, — встаньте и скажите: какой вы отъ меня подарокъ желаете получить? — Отдайте намъ, Ваше Величество, нашего перваго кавалера, князя Анатолія Сергевича Серебрянаго-Телепнева! въ одинъ голосъ закричали фрейлины… и Онъ усмхнулся и простилъ!!" заканчивала замирающимъ голосомъ Мара адевна, всхлипывая и быстро крестясь подъ толстыми складками шали, въ которую неизмнно куталось ея зябкое и дряблое тло…

Іосифъ Козьмичъ въ воспитаніе Марины не вмшивался, но способствовалъ ему всми зависвшими отъ него средствами: наряжалъ давать ей уроки учителей алорожскихъ школъ. причемъ строго наказывалъ имъ являться "въ своемъ вид, отложивъ хоть на это время свойственное имъ безобразіе", — выписалъ ей нмку-наставницу. Нмка-наставница оказалась молодою двицей, съ необычайно алыми щеками и округлостью корсажа, доведенною до размровъ почти миологическихъ. Въ тайны нмецкой рчи она свою воспитанницу посвятить успла не вполн, такъ какъ большую часть дня проводила на огород, подая свжіе стручки гороха, съ тою неуступчивою выдержкой и систематическою жадностью, которыми отличается великая германская раса, а въ интервалахъ обмниваясь хихиканьемъ и нжными взглядами съ соотечественникомъ своимъ, молодымъ винокуромъ, окна котораго, по счастливому стеченію обстоятельствъ, выходили прямо на огородъ. Достойный господинъ Самойленко, въ свою очередь, пристрастившійся за то время къ гороху, тутъ же разсчиталъ предпріимчиваго винокура, — а чувствительная Мара адевна, "pour achever l''education de sa fille", отдала Марину въ пансіонъ въ губернскій городъ, оставивъ наставницу ея при себ, въ качеств компаніонки…

Пансіонъ, въ который поступила Марина, основанъ былъ "съ спеціальною цлью образованія русскихъ женщинъ соотвтственно новйшимъ требованіямъ педагогической науки и общества", — такъ, во всякомъ случа, значилось въ программ, отпечатанной на веленевыхъ листкахъ и въ безчисленномъ множеств экземпляровъ разосланной предъ открытіемъ заведенія на тысячу верстъ кругомъ. Содержательница его, нкая княгиня Коровай-Архалукова, рожденная Бубликова, — какъ вскор стало это извстно во всей окружной стран,- разошлась съ своимъ супругомъ, почтеннымъ, но отсталымъ армейскимъ полковникомъ, единственно въ виду того, чтобы "посвятить себя всецло длу общественной пользы", — что, разумется, не мало способствовало на первыхъ порахъ успху ея пансіона. Служеніе княгинею "новйшимъ требованіямъ педагогической науки" и пр. было дйствительно изумительно: кром общихъ предметовъ, воспитанницамъ ея преподавались "вс новйшіе языки Европы, ботаника и химія, минералогія и зоологія, соціологія въ общихъ чертахъ и физіологія" (сія послдняя, впрочемъ "только по сихъ поръ" объяснялъ, показывая на оконечность своего жилета и цломудренно опуская глава, старикъ учитель нмецкаго языка, котораго "новйшія требованія" приводили постоянно въ нкоторое смущеніе, и почитавшій поэтому необходимымъ, въ огражденіе доброй славы заведенія, уврять любопытствующихъ, что свднія, сообщаемыя воспитанницамъ онаго по части физіологіи, никакъ не распространяются ниже ихъ пояса). Въ старшемъ класс — до котораго впрочемъ не дошла ни одна изъ питомицъ княгини Коровай-Архалуковой, — предполагались даже курсы судебной медицины, патологіи и акушерскаго искусства, но на это, къ сожалнію, не воспослдовало разршенія со стороны начальства.

Марина, безъ экзамена, принята была въ одинъ изъ высшихъ классовъ пансіона и пробыла въ немъ два года; за это время она по-французски говорить отучилась, а нмецкій языкъ и вовсе позабыла, изъ исторіи знала хорошо только, что Лютеръ и Дантонъ были великіе реформаторы и отцы современной свободы, а изъ математики ничего не помнила; за то удержала въ памяти цлый коробъ всякихъ научныхъ и просто современныхъ терминовъ, прочла два тома сочиненій Блинскаго и три тома Писарева и исписала мелкимъ почеркомъ четвертушекъ шестьдесятъ кругомъ собственными измышленіями на темы, заданныя ей знаменитйшимъ преподавателемъ и краеугольнымъ камнемъ пансіона, учителемъ литературы Левіаановымъ, а именно: "о политико-соціальномъ значеніи типа Катерины въ Гроз Островскаго", и "о критическомъ отношеніи къ авторитетамъ, какъ необходимомъ условіи всякаго здороваго мозговаго развитія".

Скоропостижная кончина Марфы адевны — она умерла отъ разрыва сердца… иначе ей словно и умереть нельзя было, бдной! — вернула Марину въ Алый-Рогъ. Ей едва минуло тогда семнадцать лтъ. Іосифа Козьмича она нашла чуть не близкимъ въ отчаянію: онъ по-своему искренно любилъ покойницу. Компаніонка ея, велегрудая дочь Германіи, обливалась по ней неизсякаемыми слезными потоками. Старушка, служившая у нея со временъ ея молодости, лежала безъ языка, сраженная этою смертію. Одна Марина предъ этимъ бднымъ, длиннымъ и изсохшимъ, какъ старая метла, трупомъ стояла недвижная и невозмутимая, не ощущая ничего внутри себя, кром какой-то тайной злобы на то, что вотъ вс они плачутъ — и о чемъ плачутъ, когда это простой, естественный законъ! — итолько одна она не можетъ, не чувствуетъ…

И вспоминала она, какъ долго еще потомъ мучилась она этою мыслью и допрашивала себя: права она или нтъ въ этомъ своемъ безчувствіи?… и какъ разршила она вопросъ тмъ, что развитое существо свободно отъ всякихъ условныхъ понятій, что смерть матери есть такое же обыкновенное явленіе, какъ всякое другое, и что нтъ причины не относиться къ нему трезво. Стоитъ только обратить вниманіе на прочіе организмы, разсуждала Марина подъ свжимъ впечатлніемъ поученій своихъ пансіонскихъ наставниковъ, — разв животныя, птицы убиваются и плачутъ, когда при нихъ заржутъ или подстрлятъ ихъ мать, отца, брата? Они и не знаютъ, кто ихъ мать и отецъ!…

Но, странное дло, въ то самое время, когда разсуждала она такъ правильно и естественно, она равнодушно видть не могла опечаленныя лица окружавшихъ ее, и уходила изъ дому на цлые дни, не зная, какъ совладать съ безтолково томившимъ ее недовольствомъ собою. "Назадъ надо, въ пансіонъ, что мн здсь длать?" говорила она себ порою, — и тутъ же внутренно сознавалась, что ждетъ ее тамъ та же тоска, что не оставила она тамъ ни одного существа, къ которому бы тянуло ее, съ которымъ сладко было бы свидться ей… Пусто и холодно, какъ въ заброшенномъ амбар, было въ этой молодой душ!…