Чтение онлайн

— Какіе это все люди были! тихо начала она, вздохнувъ, посл долгаго молчанія. — И какъ низко упало русское общество съ тхъ поръ, посл полувка, подумать страшно!… Я въ прошломъ году, въ Петербург, присутствовала при этомъ…. политическомъ процесс… Ты поймешь, что я вынесла оттуда. Во все время у меня въ голов какъ живые стояли т, что нянчили меня тамъ, въ Сибири… А предъ главами эти… и въ ушахъ все, что говорилось въ ихъ оправданіе!…

— Красиво было? съ короткою улыбкой спросилъ Завалевскій.

— C''etait 'ecoeurant! [19] съ отвращеніемъ отвчала княгиня. — Знаешь, Владиміръ, промолвила она, помолчавъ опять, — намъ скоро жить будетъ нельзя…

— Будто? улыбнулся онъ попрежнему.

— Нельзя: захлебнемся въ болот…

— Вылземъ какъ-нибудь, сказалъ онъ.

Она приподняла на него свои длинные, пронзительные глаза.

— Ты вришь въ русское будущее?

— Надо врить, Дина, — коротко отвчалъ Завалевскій.

— Надо!… Улыбка мелькнула на ея губахъ.- A la fa`eon de saint Augustin… Какъ бишь ты говорилъ подлинный текстъ?

— Credo quia absurdum.

— C'est cela: это нелпо, а потому врю… Въ силу разв такой логики!…

Графъ не отвчалъ ей: ему было тяжело въ разговорахъ съ нею чувствовать, что она попрежнему, находила возможность пролзать во вс завоулки его мысли и играть ею по-своему.

— Нтъ, продолжала она, — я давно отложила попеченіе! Не вылземъ, потому что не хотимъ, а не хотимъ потому, что хотть не умемъ. Vice de race, — фосфору у насъ что-ли мене, чмъ у другихъ народовъ, или азоту, какъ это по-ныншнему?

Онъ пожалъ плечами.

— Какой вздоръ! Воспитай правильно только одно поколніе, и мы поговоримъ тогда о рас… Весь вопросъ въ воспитателяхъ, — а молодаго способнаго матеріала много: его нельзя отрицать.

Дина еле замтно моргнула бровью.

— Не знаю, что удастся вамъ выработать изъ этого молодаго матеріала, а пока… очень ужь онъ первобытенъ! Это оригинально во всякомъ случа, улыбнулась княгиня, — ново… для меня по крайней мр… Вчера, напримръ, эта красавица, дочь твоего управляющаго, — а хороша она, хороша на рдкость, par parenth`ese! — я просто любовалась тою откровенностью, съ которою она показывала мн, что я не имю счастія ей нравиться…

— Да… Все же лучше, чмъ лгать! съ разстановкой, задумавшись сказалъ на это Завалевскій.

Быстрымъ взглядомъ скользнула по немъ Дина; но онъ не о ней въ эту минуту думалъ; онъ, по поводу Марины, задумался теперь объ этихъ, дорогихъ ему и гибнущихъ, русскихъ молодыхъ силахъ…

— Неоцненное качество, отвчала ему его собесдница, — которое присуще всмъ первобытнымъ, и котораго они тотчасъ же лишаются, какъ только начнете вы ихъ полировать…

— Это парадоксъ, Дина!

— Парадоксъ? пожала она плечами. — Или ты до сихъ поръ еще не замтилъ, что какъ только принимаемся мы наше сырье обдлывать, такъ оно и становится никуда негоднымъ?… Разв ты не видишь, что, кром простаго мужика, все остальное у насъ ложь и призракъ!… Онъ — грубый, противный намъ своею грубостью, но положительный фактъ; его, какъ ты говоришь, нельзя отрицать. Мы же — фантазія на чужую тему, сочиненная, пожалуй, хоть и такимъ Паганини, какъ Петръ Великій, но которую завтра можно вымарать всю какъ есть, а русскій народъ и не догадается объ этомъ…

Завалевскій, въ свою очередь, поднялъ на нее глаза и улыбнулся невыразимо-печально.

— Радикальнйшій изъ радикальныхъ нашихъ журналовъ, сказалъ онъ, — не выразился бы ршительне тебя, принадлежащей въ сливкамъ петербургскаго общества!… За что же нападаютъ у насъ на этихъ несчастныхъ… нигилистовъ, — терпть я не могу этого глупаго слова! — которые въ оправданіе себя могутъ по крайней мр сказать, что у нихъ сапоговъ нтъ!…

Дина вдругъ засмялась, засмялась глухимъ, отрывчатымъ злымъ смхомъ.

— А! ты только теперь догадался, что настоящіе на Руси нигилисты, — les naifs, les vrais! — это мы, сливки, наше общество, нашъ петербургскій мондъ, notre 'el'egante soci'et'e, съ какимъ-то желчнымъ наслажденіемъ нанизывала она синонимы одинъ за другимъ. Nihil, rien, ничего, — это мы, прежде всхъ другихъ мы!… Я счастіемъ всей моей жизни заплатила за то, что двадцать лтъ тому назадъ не знала этой науки такъ же твердо, какъ теперь!…

Голосъ у нея оборвался. Завалевскій понялъ, что она страдала; онъ невольно опустилъ голову…

Да, она дйствительно страдала въ эту минуту: ея неудавшаяся жизнь какъ-то разомъ, яркими бликами выступила предъ нею изъ тьмы прошлаго… ей хотлось и терзать себя, и оправдаться, и винить другихъ…

— Мн помнится, говорила она, — наша бревенчатая изба, тамъ… на границахъ Китая… затопленная печь, у которой вчно грлся больной отецъ мой… и ихъ бесды, ихъ признанія… Мн было двнадцать лтъ. Однажды въ разговор — какъ теперь слышу выраженіе его голоса, вздохъ его при этомъ, — одинъ изъ нихъ припомнилъ слова Пушкина: "не дай намъ Богъ увидть русскій бунтъ, безсмысленный и безпощадный". Отецъ мой, не отрывая глазъ отъ пылающихъ дровъ, сказалъ на это: "да, въ Россіи все съ верху и этимъ верхомъ!…" Ярано, какъ ты, начала думать… Я всегда жадно слушала, соображала… Эти слова глубоко запали мн въ душу; я поняла, — ихъ путь былъ не вренъ: того, что такъ горячо жаждали они для родины, тмъ путемъ никогда не достигнутъ!… И помню я, какъ, двнадцатилтняя двочка, сиживала я одна по цлымъ часамъ, глядя въ окно на этотъ занесенный снгомъ сибирскій городокъ, и неотступно думала: какъ бы мн повыше, поближе въ этому верху дойти, и что бы я говорила, какъ бы дйствовала, еслибы дошла, была тамъ, гд бы слова мои могли быть услышаны… Силъ и вры въ себя чувствовала я безъ конца; въ голов сидли у меня вс эти историческія женщины, ршавшія судьбы народовъ… Я чувствовала себя героиней, une Jeanne d'Arс, горько улыбнулась Дина, — я, двчонка, однимъ моимъ женскимъ вліяніемъ думала сдлать для Россіи то, чего они не умли сдлать… Этой завтной мысли, не повидавшей меня ни на минуту съ тхъ годовъ, я пожертвовала тобою, Владиміръ… ты это знаешь? — рзко заключила она.

Что было правды въ ея словахъ? Пужбольскій, Марина, еслибы слышали ихъ, не колеблясь назвали бы ихъ обманомъ… Завалевскій лучше зналъ ее, — онъ не сомнвался въ ея искренности; онъ зналъ, что не лгала она… Но сколько въ этихъ ея молодыхъ, великодушныхъ замыслахъ было, невдомо для нея самой, рановременной черствости и личнаго властолюбія!

Графъ еще ниже опустилъ голову…

А она, полузакрывъ глаза, свсивъ голову на руку, роняла слова одно за другимъ:

— Моимъ замужствомъ открывался мн доступъ au coeur de la place… Я твердою ногой заняла мсто въ самомъ центр нашего хигъ-лифа, иронически коверкая на французскій ладъ англійское high life, промолвила она. — Наступала наконецъ для меня желанная минута: я могла начать дйствовать… Я прямо начала съ моего beau-p`ere'а; онъ стоялъ такъ высоко, такъ близко… Помню какъ сейчасъ, это было у него, посл семейнаго обда, въ самомъ тсномъ кругу, рчь зашла о предстоящей тогда войн. Я сказала, что `a chances 'egales, у враговъ нашихъ будетъ всегда одно преимущество надъ нами: это ихъ образованіе и свободное общественное мнніе… Надо было видть ужасъ, съ какимъ онъ взглянулъ на меня совершенно круглыми глазами, какъ расплеснулъ чашку кофе, которую держалъ въ рукахъ, и, замахавъ облитыми пальцами, вышелъ изъ комнаты, торопливо отирая ихъ носовымъ платкомъ… Это былъ мой дебютъ!…

Княгиня разсмялась опять своимъ отрывчатымъ, недобрымъ смхомъ.

— Чмъ кончилась моя политическая карьера, говорить теб нечего, — продолжала она ронять слова насмшливо, печально и несвязно:- пятнадцать лтъ я агитировала… все ту же мысль мою преслдовала… И какіе случаи представлялись! Новое царствованіе… Un souverain g'en'ereux, lib'eral, преобразованіе всего государства! Я все мечтала, ждала каждый день: вотъ, вотъ проснутся они, поймутъ, начнутъ работать!… Въ итог вышло вотъ что: друзей у меня нтъ, les gens en place удостоиваютъ меня чести называть меня une cyr`ene politique des plus dangereuses, — а мн еще ни одной здравой мысли во всю мою жизнь не удалось провести своимъ вліяніемъ… и, что забавне всего, величайшіе мои ненавистники- это они, т, о которыхъ я радла, mon parti, пользамъ которыхъ я думала служить этою безсмысленною моею агитаціею въ продолженіе пятнадцати лтъ…

— Ты слишкомъ умна была всегда, Дина! невесело улыбнулся графъ.

Она кинула на него взглядомъ изъ-подъ опущенныхъ рсницъ.

— Да, ума у насъ никогда не любили: онъ инстинктивно противенъ намъ и грозенъ… Но вдь за то ужь… Кто это, не помнишь, Chamfort или Voltaire сказалъ, que "les gens d'esprit font des sottises parce qu'ils ne supposent jamais le monde aussi b^ete qu'il est"?… Вдь мы… У насъ даже инстинкта нтъ!… Какъ тяжело стран, гд нтъ руководящаго высшаго сословія, образованнаго и независимаго, это уже всякій теперь видитъ… А мы, понимали-ли мы когда-нибудь серьезно наши прямыя задачи, да хоть просто интересы наши?… Мы все изъ рукъ выпустили и умемъ только безполезно браниться по уголкамъ нашихъ гостиныхъ… Да чего лучше — вотъ теб самый свжій примръ: ты слышалъ вчера моего остроумнаго супруга, l''echo de nos salons! съ невыразимымъ презрніемъ проговорила княгиня… Они, эти Несторы и Одиссеи консерватизма, эти образцовыя маменьки du grand monde, они того даже въ толкъ себ взять не могли, что никогда еще, съ начала царствованія, не издавалось у насъ такой разумной и консервативной мры, какъ эта реформа образованія, что противъ этого d'ebordement du mat'erialisme, о чемъ пищатъ они съ утра до вечера, — одинъ оплотъ, одно спасеніе для ихъ дтей, — это здоровое, человческое воспитаніе!… Что я крови себ испортила, разсуждая съ ними!… Все равно, что воду толкла… Вс они хоромъ, faisant le tierce `a tous ces sales feuilletons radicaux, кричали au despotisme — и какъ по нотамъ разыгрывали игру отъявленнйшихъ враговъ своихъ.