Марина из Алого Рога
Шрифт:
Однажды, роясь въ старинномъ рабочемъ столик, въ числ другихъ вещей покойницы, переданномъ ей Іосифомъ Козьмичемъ, попался ей клочокъ разорваннаго письма, давнишняго письма, какъ можно было судить по желтизн бумаги и выцвтшимъ почти до неразбираемости слдамъ чернилъ на ней. Крупный почеркъ Іосифа Козьмича — письмо было писано имъ и очевидно къ Мар адевн,- помогъ Марин прочесть его кое-какъ.
Вотъ что содержалось на этомъ оторванномъ клочк:
"…и сама религія наставляетъ насъ отпущать вины другъ другу. И письмо твое говоритъ о семъ умилительно! Я отъ слезъ едва могъ оное дочитать, и нмю! Великое это слово, что ты ршилась написать: Марина моя дочь! Предъ благородствомъ души безсильно все! Я конечно съ этой минуты не ршусь упоминать боле даже по имени Двугорскаго (такъ называлось имніе Серебряныхъ-Телепневыхъ, въ которомъ взросла Мареа адевна,), ибо и посейчасъ отъ волненія души руки дрожатъ и слезы въ очахъ. Надюсь въ скорости покончить со сдачею ратниковъ и вернуться обнять тебя, какъ лучшаго друга. Все прошлое должны мы теперь предать забвенію, и пусть твоя (подчеркнуто было въ подлинник,) дочь будетъ отнын нашею дочерью, равно любимою, когда пріду обратно, то устрою и съ той стороны, чтобы…"
Марина прочла разъ, и два, и еще разъ, судорожно сжала бумагу въ похолодвшей рук — и спшно принялась перерывать ящикъ рабочаго стола, надясь найти въ немъ остальные клочки письма… Но тамъ, кром старыхъ счетовъ и аптечныхъ обертокъ отъ пластырей, которыми вчно облплена была покойная г-жа Самойленкова, ничего не отыскалось…
Но, и того, что прочла она, было довольно… Она не была дочерью Іосифа Козьмича, — это явствовало для нея изъ этихъ строкъ, писанныхъ имъ очевидно тотчасъ вслдъ за полученіемъ письма отъ покойной ея матери, въ которомъ та, какъ видно, извщала его о рожденіи этой своей дочери… И онъ простилъ, какъ прощала и она ему всю жизнь всякихъ Анютокъ и Матрешекъ, разсуждала Марина, простилъ за ея "великое", прямое слово!…
Марину вдругъ прошибло умиленіе. Мать, предъ трупомъ которой безчувственно стояла она недавно, которая вызывала въ ея памяти до сихъ поръ лишь какія-то смшныя представленія всякихъ сантиментальныхъ чудачествъ, — представилась ей вдругъ въ какомъ-то сіяніи… Эта слабая и больная женщина выростала въ ея воображеніи до величія "Катерины въ Гроз", ибо и она не затруднилась сказать мужу: да, я согршила предъ писаннымъ закономъ, потому что признаю другой, высшій законъ — естественное влеченіе!… Я любила и отдалась свободно тому, кого любила, и не унизила себя ложью и обманомъ, а стою предъ тобою, гордо поднявъ голову, и объявляю, что дочь моя — не твоя дочь!…
Кто былъ отецъ ея, назвать его себ было не трудно Марин. Съ дтства она одно это имя привыкла слышать въ устахъ Мары адевны; этотъ обликъ, насмшливый, дерзкій и красивый, онъ воспроизводился тутъ же предъ ней на ея столахъ и окнахъ, во всевозможныхъ, темныхъ, свтлыхъ, раскрашенныхъ видахъ, въ рамахъ, рамочкахъ, медальонахъ, браслетахъ, унаслдованныхъ ею отъ покойной матери. Это былъ все онъ же, безподобный князь Анатоль, "водившій балы въ Аничковскомъ" и котораго когда-то спасли отъ Сибири плненныя имъ фрейлины… Марина вспоминала, что именно этому времени ея рожденія соотвтствовало послднее, довольно продолжительное пребываніе Анатолія въ Двугорскомъ, о чемъ столько разъ вздыхая разсказывала ей Мара адевна, каждый разъ со слезами добавляя въ этому разсказу, что "посл тхъ послднихъ ихъ дней", онъ, вернувшись въ Петербургъ, получилъ полкъ и женился вслдъ затмъ на графин Осовицкой… Въ т послдніе ихъ дни, объясняла себ Марина, предъ разлукою, они не въ силахъ были сдержать охватившей ихъ страсти… и…
Бдная Марина, она не знала — Мара адевна не признавалась ей въ этомъ, — что всуе произносили имя князя Анатоля ревнивыя уста Іосифа Козьмича въ бесдахъ его съ супругою о ея прошломъ въ Двугорскомъ, что отношенія Анатоля въ пламенвшей по немъ кузин выразились разъ навсегда въ слдующемъ жестоко откровенномъ признаніи, которымъ онъ однажды, во времена еще первой ихъ молодости, отвчалъ на одну изъ ея нжныхъ выходокъ: "vois-tu, ma ch`ere Martha, je t'aime bien, mais je dois t'a vouer que si nous 'etions rest'es toi et moi seuls au monde, le monde ne recommencerait plus!" [17]
17
Вотъ видишь-ли, другъ мой Мара, — я тебя очень люблю, но долженъ теб признаться, что еслибы въ мір осталось только насъ двое, — міръ бы кончился.
Но не знала этого Марина, — и честный подвигъ ея матери, явствовавшій для нея изъ тхъ строкъ Іосифа Козьмича, исполнялъ ее какою-то внутреннею гордостью и самодовольствомъ; покойница пріобртала въ, ея глазахъ то обаяніе, то значеніе, какія никогда не имла для нея при жизни… Да, это была высокоуважительная личность! ршила двушка на своемъ современномъ язык…
Къ господину Самойленк, посл сдланнаго ею открытія, она испытывала странное смшеніе чувствъ: если, съ одной стороны, радовала ее мысль, что никакія физическія связи не обязываютъ ее боле относительно этого эксъ-отца ея, что она теперь въ прав выражать свободно свое отвращеніе къ его грубости, несовременности, къ цинизму его нравовъ, то, съ другой, она не могла отказать ему въ извстномъ благоволеніи за то, что онъ умлъ найти въ себ достаточно здоровыхъ началъ, чтобъ отршиться отъ заскорузлыхъ предразсудковъ своей среды, отнесся вполн гуманно къ высокой нравственной честности той, съ которою связанъ былъ путами церковнаго брака, и теперь, посл смерти ея, какъ бы еще съ большею деликатностью исполняетъ данный ей обтъ: "пусть твоя дочь будетъ отнын нашею дочерью"… Это чувство признательности къ гуманности Іосифа Козьмича поднялось у Марины еще на одну степень посл того, какъ онъ, по первому ея намеку, поспшилъ отпустить изъ Алаго-Рога бывшую наставницу ея, полногрудую нмку, хотя, въ понятіяхъ нашей героини, онъ нисколько и не былъ обязанъ къ такой жертв… Она даже ршила внутренно, въ благодарность за этотъ его поступокъ, отложить на неопредленное время отъздъ свой въ Цюрихъ, въ женскій университетъ; намреніе это принято было ею тотчасъ вслдъ за открытіемъ ею тайны своего рожденія, — каковое, по ея разсужденію, прекращало всякія обязательныя отношенія ея къ мужу еяматери…
Такимъ образомъ осталась жить въ Аломъ-Рог наша героиня, и между ею и ея "эксъ-отцомъ" установился modus vivendi, который если и не вполн удовлетворялъ чадолюбію господина Самойленки, какъ могъ замтить это читатель изъ разговора его съ графомъ Завалевскимъ, — то, по крайней мр, со стороны Марины не возбуждалъ никакихъ стованій. Она пользовалась полною свободой, выписывала себ сколько и какого-бы содержанія ей ни вздумалось книгъ и бродила по лсамъ, верхомъ и пшкомъ, съ утра и до поздняго вечера.
Это времяпровожденіе предпочитала она всмъ другимъ. Попытала было она педагогической дятельности, стала ходить въ сельскую школу, робятокъ учить, — да ничего изъ этого не вышло… Не легкимъ оказывалось для нея дломъ втолковывать ученикамъ своимъ, напримръ, "о равноденствіи, о зимнемъ и лтнемъ солнцестояніи, да о двойномъ обращеніи земли вокругъ солнца и вокругъ своей оси", когда сама она объ этихъ премудростяхъ вынесла самыя слабыя понятія изъ лекцій своего пансіонскаго учителя географіи, который вообще больше напиралъ на счетъ "бдственнаго положенія пролетаріата въ Англіи…" Побилась-побилась Марина и — кинула.
Лса, — дубы, сосна, да липа Аларожскихъ лсовъ, — тянули ее къ себ съ дтства. Въ нихъ было что-то ей родное, знакомое… знакомое и родное до того, что ей казалось иногда, что въ ней самой живетъ и дышетъ эта могучая, таинственная и равнодушная жизнь лса, что она безчувственна къ людямъ, потому что никакое людское чувство не могло итти въ сравненіе съ тмъ, что ощущала она въ безмолвіи и глуши своихъ лсовъ… По цлымъ часамъ могла она просиживать одна на старомъ пн въ какомъ-то полусн, полубдніи, безъ мысли въ голов и съ безконечною толпой образовъ, въ смутныхъ очертаніяхъ пробгавшихъ предъ ея внутренними очами, по цлымъ часамъ любила прислушиваться въ дальнему стуку топора, да повторять про себя за прохожею пвуньей ея задушевную и унылую псню, — и въ теплыя лтнія ночи, набредя средь полянки на огонекъ стараго пастуха, слушать, слушать безъ конца его шамкающіе разсказы про гайдамаковъ, да вдьмъ, да про то время, когда "еще настоящіе паны жили въ ихъ сторон".
— И никого, ничего я до сихъ поръ, кром васъ, не любила, старые друзья! говорила теперь себ Марина, сидя у корня старой сосны и тоскливо поводя взоромъ кругомъ по красноватымъ стволамъ великановъ, звенвшихъ надъ нею своими длинными свжими иглами…
Любила! да знала-ли она до сихъ поръ, что значитъ любить!… и кого было ей любить… и за что? И тому-ли учили ее до сихъ поръ? Презирать, ненавидть, проклинать — въ ожиданіи новаго строя, когда водворится общее для всхъ людей счастіе — "животное счастіе", съ горькою улыбкой вспомнила она слова Пужбольскаго, — вотъ что проповдывали ей ея наставники, ея книги… Лишь они одни, старые друзья ея, никого не проклинали и не общали ничего, но все, что напускали люди злобы въ ея душу, смолкало подъ родною ихъ снью, подъ "вчный гулъ и сладкій шопотъ ихъ…"
И вотъ она узнала… она встртилась съ нимъ… это было воскресенье! Съ перваго дня, съ перваго слова — она поврила!.. Поврить — какимъ блаженнымъ ощущеніемъ исполнило ее всю тогда это чувство! Страстно, всею душой, всмъ существомъ своимъ поврить — вотъ оно, то негаданное счастіе, о которомъ съ дтства не слыхала она ни отъ кого, никогда, и къ которому безсознательно, какъ былинка къ свту, тянулась она въ истом душевной пустоты… Знать лишь одно, знать, что онъ — правда и добро, — и радостно… какъ та, какъ Марія Египетская… попрать ногами весь прежній, безсмысленный хламъ, и итти за нимъ, за его словомъ, "въ пустыню, въ Ливійскую степь!…" И ничего боле не нужно, ничего иного не требовала она отъ судьбы какъ врить, ему врить, какъ внимать его его тихому слову, какъ угадывать его по его глубокимъ и печальнымъ глазамъ!…