Чтение онлайн

Перешли в гостиную.

– Это вот гостиная, - отрекомендовал Подходцев.

– Как ты не спутаешься, - удивился Клинков.
– Каждую комнату узнаешь сразу.

Наталья Ильинишна окинула хозяйским взглядом преддиванный столик и удивленно спросила:

– А куда же задевался альбом?

Подходцев смутился.

– Да я его... тово... положил на этажерку.

– С чего это тебе вздумалось? Всегда лежал на столе, а ты вдруг...

И безжалостная жена извлекла откуда-то и положила на стол пухлый плюшевый альбом, точно такого вида, как описывал его ядовитый Клинков перед женитьбой Подходцева.

Чтобы замаскировать смущение. Подходцев отвернулся от стола.

– А вот, господа, рояль.

Громов добросовестно осмотрел и рояль, приблизив глаза к самой полированной крышке, будто бы он рассматривал не рояль, а маленькое диковинное насекомое...

– А теперь к столу, господа, к столу!

Было все... Сверкающий самовар. Бутылка коньяку. Бутылка белого вина. Графинчик рому. Свежая икра. Семга. Ветчина. Сардины. Холодные телячьи котлетки. Сверкающая белизной посуда. Чудесно вымытые салфетки. Около икры лопаточка! Около сардин - другая! Около семги - двузубая фигурная вилочка!

Подходцев не знал, куда девать глаза. А Клинков сидел, ел за троих и жег Подходцева горячим взглядом.

После третьей рюмки Громов вдруг застучал ножом по тарелке. Бедняга сделал это машинально, просто по привычке к ресторану, где таким образом подзывается официант для перемены тарелок или для чего другого.

Но тут же опомнился и с ужасом поглядел на хозяев.

– Браво, - не понял его Подходцев.
– Громов хочет сказать речь. Говори, дружище, не бойся.

Это все-таки был выход.

– Господа!
– начал Громов, запинаясь.
– Русская пословица говорит: "Одна голова не бедна, а если и бедна, так одна"... Гм! То есть не то! Я хотел сказать другое. Впрочем... Зачем слова, господа? Главное - поступки! Гм!..

И совершил поступок: сел и обжег себе губы чаем.

Домой возвращались угрюмые.

– Насколько я понял твой стук ножом по тарелке, - сердито сказал Клинков, - ты просто звал официанта?

– Понимаешь... Я совсем машинально. Привычка...

– Знаешь, чего я боялся?

– Ну?
– робко взглянул на него измученными глазами Громов.

– Что ты, когда поужинаешь, вдруг застучишь по тарелке и скажешь: "Человек, счет!"

– Ты психолог.

Оба остановились, обернули лица к лунному небу, и Клинков сказал тихо:

– Нет... Нам с тобой в приличных домах нельзя бывать.

Громов серьезно добавил:

– Кто знает. Может быть, в этом тоже наше счастье.

– Аминь.

Глава XIII

У КЛИНКОВА ОКАЗАЛИСЬ ПРИНЦИПЫ

Комната большая, но низкая.

Меблировка довольно однообразная: три стола, заваленные книгами, исписанной бумагой и газетами; три кровати, две из которых завалены телами лежащих мужчин; и наконец, три стула - ничем не заваленные.

Третья кровать - пуста.

Зато у ее изголовья прибита черная дощечка, как на больничных кроватях.

А на дощечке написано:

Подходцев - млекопитающее, жвачное, и то не всегда.

Заболел женитьбой 11 мая 19...

Выздоровел

– Клинков?

– Ну?

– У моей кровати сзади стоит безносая старуха с косой.

– Худая?

– Очень.

– Жаль. А то можно было бы зарезать ее этой косой и съесть.

– Клинков?

– Ну?

– Уверяю тебя, что тебе не нужны серые диагоналевые брюки. Ну, на что они тебе?

– Нельзя, нельзя. И не заикайся об этом.

– Ты и без них обойдешься. Человек ты все равно красивый, мужественный - в диагоналевых ли брюках или без них. Наоборот, когда ты в старых, черных - у тебя делается очень благородное лицо. Римское. Ей-богу, Клинков, ну?

– Не проси, Громов. Все равно это невозможно.

– Ведь я почему тебя прошу? Потому что - знаю - ты умный, интеллигентный человек. В тебе есть много чего-то этакого, знаешь, такого... ну, одним словом, чего-то замечательного. Ты выше этих побрякушек. Дух твой высоко парит над земными суетными утехами, и интеллект...

– Не подмазывайся. Все равно ничего не выйдет.

– Вот дубина-то африканская! Видал ли еще когда-нибудь мир подобную мерзость?! Если ты хочешь знать, эти брюки сидят на тебе, как на корове седло. Да и не мудрено: стоит только в любой костюм всунуть эти толстые обрубки, которые в минуты сатанинской самонадеянности ты называешь ногами, чтобы любой костюм вызвал всеобщее отвращение.

– А зато у меня благородное римское лицо, - засмеялся Клинков.
– Ты сам же давеча говорил.

– С голоду, брат, и не то еще скажешь. Собственно, у тебя лицо, с моей точки зрения, еще лучше, чем римское, - оно напоминает хорошо выпеченную булку. Только жаль, что в нее запечены два черных тусклых таракана.

Клинков, не слушая товарища, закинул руки за голову и мечтательно прошептал:

– Пирожки с ливером... Я разрезываю пирожок, вмазываю в нутро добрый кусок паюсной икры, масла и снова складываю этот пирожок. Он горячий, и масло тает там внутри, пропитывая начинку... Я выпиваю рюмочку холодной английской горькой, потом откусываю половину ливерного пирожка с икрой... Горяченького...

– Чтоб тебе подавиться этим пирожком.

– Я иду даже на это. Давай разделим труд: ты доставляй мне подобные пирожки, а я беру на себя - давиться ими.

– Хороша бывает вареная колбаса, положенная толстым ломтем на кусок развесного серого хлеба, - заметил непритязательный Громов и, помедлив немного, сделал дипломатический шаг совсем в другую область: - Теперь, собственно говоря, в свете уже перестали носить серые диагоналевые брюки. Это считается устаревшим. Мне говорил один прожигатель жизни, граф.

– Пусть я провалюсь, если ты не выдумал сейчас этого графа.

– Свинья.

– Серьезно?

– Хуже свиньи. Если бы ты был только свинья, я бы зажарил тебя и съел.

– Перешел бы, так сказать, в самоеды?

– В лопари, во всяком случае. А знаешь, что я тебе скажу?

– Воображаю.

– Пойдем к Подходцеву. У него, наверное, есть какой-нибудь харч.

Лениво-ироническое выражение лица Клинкова изменилось. Будто ветром сдуло.

Он встал с кровати, сжал губы и сказал твердо и значительно: