Чтение онлайн

— Гири у меня в кооперацию на время взяли, — объяснил мельник, присмирев.

— Чтобы завтра же здесь были.

— А Гафарову что, кирпичами товар взвешивать?

— Вон какая тебе о дружке забота припала. По очереди жульничаете. Гафарова заставим свои купить.

Самсон снова взобрался на воз, уселся, почти до земли свесив ноги.

Гасилин раньше что-то не примечал в Усладе этого долговязого дядю и сейчас заинтересовался, подошел к нему.

— Ловко ты мельника отделал!

— С ними только так и надо. Топнешь ногой — куда и спесь слетит. Они девятнадцатый-то год помнят, не забыли… — Хрящ вдруг оборвал сам себя: — Нет ли, красавец, махорочки, со вчерашнего дня не курил.

Пастух отсыпал в ладонь ему добрую щепоть.

— Ты, должно, не с нынешнего дня такой смелый.

— С чего это видно?

— Да вот, про девятнадцатый вспомнил.

Дядя Хрящ с ног до головы оценивающе оглядел пастуха большими, навыкате, неопределенного цвета глазами.

— Самому-то тебе сколько годочков, молодец?

— Двадцать четыре, — чуть смутившись, ответил Семен.

— А-а, — протянул Дерябин. — Я и то гляжу… — И, словно потеряв всякий интерес к собеседнику, отвернулся.

Сколько ни пытался Гасилин вызвать его на дальнейший разговор, не удалось. Дядя Хрящ неопределенно хмыкал, смачно сосал самокрутку, этим и ограничивался.

Пастух решил заглянуть в кооператив, посмотреть, что за птица Гафаров.

Мимо гумен, в гору, он снова поднимается в Усладу. Ветер обдает разгоряченное его лицо колючей снежной пылью.

Уже сумерки, но у кооператива «Заря Услады» длинная очередь.

— Красного товару, слышь, привезли, — говорят женщины.

— Дождались, а то все соль да керосин. Хоть в мешковине ходи.

Но двери кооператива заперты.

— Чего продают? — спросил пастух.

— Расценяют, слышь.

— Расценяют! — вмешивается молодуха. — Пока расценят, с заднего хода по знакомым да по родным продают, а нам обрезки достанутся…

Пастух заходит с другой стороны. И верно, со двора то и дело, крадучись, выныривают с узелками фигуры, торопливо бегут за угол, на заднюю улицу.

Пастух стучит в кованную железом дверь. Выглядывает председатель правления — он же закупщик, рыжий, словно пламя, Али Гафаров — бывший торговец бакалейным товаром, родом откуда-то из-под Казани.

— Чего ломишь? Чего ломишь? — недружелюбно говорит он. — Нет торговлям, уходи, пожалуста! — и пытается захлопнуть тяжелую дверь.

В эту минуту кто-то сзади уверенно взял Семена за плечо, чтобы отстранить от двери. Гасилин оглянулся — это был Авдей Тулупов.

— Посторонись, дай пройти, — сказал он, берясь за дверную скобу.

— Куда прешь?! — уже обозлясь, закричал Гафаров. — Никаким торговля нет. Шляется всяким тряпичник.

— Я не тряпичник, — спокойно ответил Тулупов. — Ты что, Али Хусаиныч, не узнаешь меня в сумерках? Открывай. — Он громыхнул скобой.

Но Гафаров с силой дернул дверь к себе и завизжал:

— Пошел! Очень хорошо знаем. Гирей по башке стукнем — сам себя не узнаешь.

— Что-о?! — не своим сиплым голосом проговорил Тулупов. — Меня по башке? Да ты знаешь, рыжий дьявол, кому грозишь? Я три пая в кооперацию вложил! Я ее в первом числе начинал. Пусти, приказываю! С петель сорву!

Там, в помещении, кто-то второй помогал Гафарову тянуть дверь за крюк. Вдвоем они пересилили Тулупова. Напоследок из щели высунулся кулак в нагольной рукавице и ткнул Авдея в грудь. Потом дверь громыхнула, и лязгнул в пробое запор.

Словно не понимая, что случилось, Авдей стоял, потирая грудь, и все повторял:

— Так… Так…

Даже в сумерках видно было, как побледнело и исказилось его моложавое красивое лицо. Вдруг он бешено принялся колошматить ногами и кулаками в кованую дубовую дверь, в кирпичную стену:

— Грабители! Там взаимопомощь, здесь товар тащите! Своим судом распотрошу!

Гасилин сжал руку его, занесенную для удара:

— Слушай, тут силой и шумом не возьмешь. Это — магазин, дело хитрое, торговое. Еще припишут нам, чего и в уме не было. Здесь нельзя…

— А им можно?

— Выходит, можно, если позволяем.

— Пусть на других замахивается… Но на меня поднять руку!.. — Тулупов скрипнул зубами.

— Да вот и на тебя подняли, — усмехнулся Семен.

— А?.. Что?.. — Авдей вскинул невидящие глаза. — Ты кто такой, чтобы надо мной насмехаться? — Потом махнул рукой и зашагал со двора.

Семен последовал за ним. Тулупов шел быстро и бормотал, — казалось, ему все равно, слушает кто или нет, только бы говорить:

— Они не знают, кого растравили… не знают!.. Перво-наперво паи свои из кооперации возьму. Уйду, не хочу! Ревизию этому гололобому потребую. За меня весь мир горой подымется!..

— Зачем тебе мир? — вставил Семен.

— Как это зачем? — сердито отозвался Тулупов. — Мир — над всем голова.

— Ты же сам себе голова. По-твоему, каждый должен только за себя грызться, как зверь в лесу. Помнишь, что в Совете говорил? Или забыл?

Тулупов приостановился. Глядя себе под ноги, сказал:

— Ты вот что, пастух! Ты еще молод, в мирских делах мало понимаешь. Не тревожь меня. Иди себе домой.

— Ладно, — согласился Гасилин, — пойду. Может, еще встретимся.

Настал вечер с морозным треском бревенчатых изб, с собачьим лаем, холодной яркой луной. Кое-где зажигаются огни. Пастух завернул еще в избу-читальню. Там холодно. Под ногами на полу скрипит наметенный снег. Ветер повизгивает в разбитые окна и в темноте тяжело хлопает рваным занавесом на сцене. Провожаемый лаем потревоженных собак, Семен устало плетется домой, думая о том, что надо сказать Ванюшке, пусть приведет в порядок читальню.

Домой Авдей Пахомович Тулупов вернулся все еще хмурым, раздраженным. Изменив давней привычке, он забыл с приходу погладить тугое плечо понятливой на ласку Елены Степановны и даже пиджак свой не повесил на один из деревянных шпеньков, вколоченных в стену, а вместе с шапкой и кушаком бросил на лавку. Хозяйка молча глянула на мужа, прибрала одежду и только после этого прошла вслед за ним в горницу. Из себя Елена под стать Тулупову: лицо моложавое, но степенное, повадка спокойная. В нарядах у нее достаток, по выбору надевай цветастые юбки и кофточки, и все складно сидит на Елене, высокой ростом, плавной в движениях.