Чтение онлайн

Поднялся из-за стола и Авдей:

— Ты разбирай постель. Пойду на скотину погляжу.

Успела Елена и постель раскинуть, и много всяких дум передумать, и задремать, положив под горячую щеку ладонь, а муж все не возвращался со двора. Чего он медлил? Возможно, гладил свою умную лошадь и разговаривал с нею? Или в раздумье смотрел на небо, где мерцали тысячи разноцветных звезд? Или советовался сам с собою? Должно быть, так: Авдею Тулупову больше не с кем было посоветоваться. Он сам привык, чтобы соседи ходили к нему за подсказкой.

Как и было условлено, Филипп Парфеныч и Игнатий Тараканов явились к Анке для переговоров. Она отгребала лопатой от избы наметенный за эти дни снег. Увидев непрошеных гостей, чаще и сильней начала шаркать лопатой.

— Бог на помочь. — Филипп снял картуз.

Игнатий щурится в ласковую улыбочку:

— Гигиену наводите?

— Приходится, — многозначительно отвечает Анка. — Сначала вот лопатой, а потом — метелкой, почище, — мусору много накопилось.

— Может, в избу нас пригласите? Все-таки гости…

— Что поделать, заходите, коли уж пожаловали.

Как только вошли, Анка ревниво схватила со стола и унесла в чулан стопочку тетрадей и книжку, словно боясь, что гости запачкают их или унесут с собой.

Тараканов раскрывает свою записную книжечку и вскидывает на нос очки. Филипп показывает на него толстым отекшим пальцем:

— Он б-будет говорить, мне трудно. Он м-мои мысли знает, у него все записано…

Игнатий умильно смотрит на Анку из-под очков.

— С сынком их, — кивает он в сторону Филиппа, — дельце сердечное имели?

Анка прямо, по-мужски встала из-за стола и сразу погрубевшим голосом сказала:

— Вы бы без присказней! Я ведь примерно знаю, зачем пожаловали.

Филипп утвердительно мотнул Тараканову головой:

— Говори короче…

Тот заглядывает в свои записи.

— Без присказней? Согласны. Нам же легче… Сватьями пришли, сваточками… Грех давайте пополам: оба набедили, оба и в ответе. Расписываться надо…

— В чем расписываться? — брезгливо усмехнулась Анка. — В вашей мерзости? Давайте бумагу!..

— Вы не оскорбляйте, — ласково поет Игнатий. — Мы вас не оскорбляем, миром пришли поделаться. Подыскивайте свидетелей, от жениха я пойду. Чего молчите?

Анка, как-то незаметно для себя переняв у пастуха привычку, постукивает костяшками пальцев по столу:

— Слушаю, что дальше скажете.

— От вас ничего не слыхали.

— Идите вы — откуда пришли! — Лицо у Анки передергивается от злобы.

— Окончательно? — строго спросил секретарь.

— Безвозвратно!..

Игнатий вопросительно посмотрел на Филиппа.

— Переходи дальше! — приказал тот.

Игнатий дрыгает ногой и стучит карандашиком по столу.

— Хорошо-с, хорошо-с…

— Что хорошо?

— Виноват: плохо, я хотел сказать!.. Плохо, говорю. Живот у вас увеличивается, округлость выпуклую, весьма заметную, приобретает. С одного взгляда монаху и то видно, что вы, простите, не девица.

— Об этом уж все знают…

— Еще хуже-с. Языки нехорошие, злые. А если поточить их маленько, то прямо бритва будет…

— Наплевать на языки! — Анка повышает голос.

— Не вы наплюете, — сгибается над столом Игнатий, — а на вас наплюют.

— Не боюсь! Глупый плевок мимо летит…

— Пальцами будут показывать, — грозно говорит секретарь.

— Уже показывают… И первым ваш жених начал. Только — пальцы коротки.

Тараканов участливо вздыхает:

— Ворота могут вымазать.

— Дольше не сгниют!..

— По злобе поджечь могут…

— Страховку получу!

— Какой-нибудь шарлатан темной ночью в переулке камнем, пожалуй, стукнет.

— Заодно отвечать будет!

— О-хо-хо! О-хо-хо! — сокрушенно вздыхает Игнатий. — Суды-то я эти знаю: любит иной судья того, кто больше даст, закон такие судьи умеют толковать сзаду наперед, и всегда выходит, что виноват не давший, а доказавший…

— Если найдется такой судья, — его будем судить.

— Есть поговорочка: с корыстным судьей судиться — все равно что в крапиву садиться.

— И крапиву можно кипятком ошпарить.

— Вон вы какая храбрая! — язвительно замечает бывший судебный секретарь. — Это что же, для вас все власти подсудны?

— Перед народом всяк ответчик.

Игнатий молчаливо поджимает губы. Потом, припав к самому Анкиному лицу, говорит убедительнейшим голосом:

— Анна Прокопьевна, добром поделаться пришли. В другой раз не пойдем, вам придется с поклоном идти…

— А раньше-то приходила?

Тараканов закрывает книжечку.

— Дальше продолжай! — сердито распорядился Филипп. — Наизусть говори.

Тараканов умильно заворковал:

— Боевая вы девица, а теперь, простите, женщина, Анна Прокопьевна! Любите вы на людях быть, общественная у вас душа-с. Конечно, в Совете вам честь и место. И правильно-с. Правильно!.. Инструкция о перевыборах это черным по белому гласит. О-хо-хо! Только не придется вам… Жалко, очень жалко-с, а не придется… Все дело в обществе: будут поднимать руки — пройдете, не поднимут — не пройдете… А общество у нас с предрассудками. Кого, спросят, голосуют? Анну Прокопьевну Воеводину? Не надо! Слава про нее худая ходит… Осмеют, оплюют и в Совет не пустят! А потом, рассудите сами, что есть из себя общество? Половина — в должниках у Филиппа Парфеныча состоят. У другой половины Филипп Парфеныч в большом уважении. Мигнет Филипп Парфеныч — и поднимутся на сходе вой и свист: не надо, скажут, гулящую, хороших хватит!

Выслушав все это, Анка помолчала, о чем-то раздумывая. Потом так же молча оделась, накинула шаль и вышла, громко хлопнув дверью.

— Вернется, — успокаивает Филиппа Тараканов. — П-подумать вышла. Обдует ее ветерком, пройдет с ней гордость, и бог ее на хорошую мысль наставит…

Сидят и ждут они долго. Игнатий начинает беспокоиться. Ходит по комнате, дышит на окно и сквозь проталину смотрит на улицу. Наконец он дрожащими руками начинает застегивать портфель.

— Дело принимает гнилой оборот. Как бы она нас с понятыми здесь не прищучила. Это программой нашей не предусмотрено. Надо багаж связывать…

На обратном пути Филипп часто останавливается, хватается за грудь и испуганно глядит на небо.

— Меры надо принять, — вертится около него секретарь. — Очень срочные меры. Как на пожар надо спешить…

— К-как-нибудь д-днями, — заикается Филипп, — созови ко мне народ, и — потолкуем.

Святки… Шумные ералашные вечера; белые морозные ночи. Парни артелями ходят по селу, вырядившись кто козлом, кто бараном, а кто просто шубу вверх шерстью вывернул и нос сажей густо намазал. По улицам под ногами — звонкий скрип, хруст; свист, песни и резкое хлопанье кнутом по жесткой снежной дороге. На морозе визгливо заливается гармошка. Испуганно крестится и шарахается в сторону запоздалая старуха. Проезжий нахлестывает лошаденку, торопится проехать чужое гуляющее село. Иные парни схватят под уздцы лошадь, ссадят хозяина и с гиканьем и свистом начнут гонять лошадь по селу, пока она не задымится горячим паром и не покроется пеной. От дворов под гору к Волге с грохотом летят, потехи ради брошенные, пустые бочки. В колодцах доживают последние горькие минуты встретившиеся парням на дороге кошки и собаки. Особенно отличается такими выходками разгульный Яшка Силаев со своими дружками. Винная лавка днем и ночью хлопает дверями. А на задах, за селом, от черных бань курится хлебный самогонный дух.