Чтение онлайн

На улице крепко морозит. Зеленоватая неподвижная луна окружена туманной дымкой. В Усладе тихо, сонно.

В нескольких шагах от пивной Окулов вдруг остановился. Лицо его перекосилось от ужаса. Он стукнул зубами, снял заячий малахай и принялся креститься на луну.

— Братцы! Что это ныне какая луна кривая?..

— Дозрел, как наливное яблочко, — шепнул братьям Самон и вслух ответил Окулову, словно ребенку: — Она, Алексей Митрич, видит, что председатель выпивши на улицу вышел, вот и боится, как бы ты чего не набедокурил.

Они заковыляли на задворки Услады, к гумнам. В темном переулке откуда-то сразу вынырнул человек в кубанке. Он взял Окулова под руку, а братья, обнявшись, с громкими песнями пошли домой.

Окулов обессиленно повис на шее у провожатого. Иногда он таращил на него непонимающие глаза.

— Ты скажи, откуда появился? Фу, какая у тебя мерзючая рожа! Тошнит меня от такой рожи!

— А помнишь, когда ты родился? — спросил человек.

— Нет…

— Ну вот с тех пор мы и подружились. Ты цыгану сказал — лошадь на левую ногу хромает… А цыган тебе: я знаю, как твою бабушку зовут… Собака у меня была… Брось, говорю, пойдем со мной яблоками торговать…

— Ничего не понимаю! — отчаянно говорил Алексей.

— Вот и я тебе то же самое толкую, — убедительно ответил человек.

Один раз Алексей остановился и воскликнул:

— Рогатый! Куда ты волочишь мою душу?

Человек равнодушно объяснил:

— Неудобно мне тебя, Алексей Митрич, по главным улицам вести — народ увидит, скажет: председатель все еще мирские деньги пропивает…

Когда они свернули с твердой дороги в сугроб, человек подтолкнул Алексея вперед и сказал:

— Иди задом наперед и гляди, как я ходить умею…

Окулов пятится, а человек лезет вслед за ним по сугробу на четвереньках, по-собачьи.

На снегу вместе с ними качаются две странные черные тени.

Чуть позже Анка возвращалась домой после занятий с неграмотными. Ей повстречался Ванюшка Чеботарев. Он весел, доволен:

— Первую кадриль, Нюрка, выучил! Слух у меня определенно есть.

— А понятье? — не совсем ласково спросила Анка.

— Ты к чему это? — чуть обиделся Ванюшка.

— К тому, что идти тебе в другую сторону. Чего увязался?

— Эх, — вздохнул Ванюшка, — и что у тебя за характер такой? Видишь… Теперь нам по одному-то ходить не больно ловко. Определенно головой рискуем.

— Ты что же, под мою защиту спрятался?

— Слушай, это уж прямо не по-товарищески! — рассердился Ванюшка.

После хлопотливого дня Анке хочется побыть одной на морозе, отдохнуть. А Ванюшка трещит без умолку. Чтобы спровадить его, Анка объясняет:

— Иди домой. Понимать надо. Еще припутают меня с тобой. Без того говору много.

Ванюшка нехотя поворачивает назад.

— Иди да поглядывай.

— Ну, ну! — весело отзывается Анка. — А ты иди и не оглядывайся…

Безлюдье и тишь кругом. Все замерло на ночь. Лишь где-то редко и размеренно тявкает на луну собака. Ноги слегка гудят, голова тихо плывет от свежего морозного воздуха. Хочется уйти подальше от села, сесть прямо на снег и, запрокинув голову, глядеть в бездонное небо на тихие звездные хороводы.

Анка поворачивает к гумнам, слушает, как крепко хрустит под ногами морозная корка.

Впереди от гуменного плетня отделился человек и пошел наперерез к дороге. Анка вспоминает, как днем, в сельсовете, приятно закружилась у нее голова от первой махорочной затяжки, и ей снова хочется вдохнуть густую, чуть опьяняющую горечь дыма.

— Эй, товарищ! — вызывающе кричит она. — Нет ли закурить?

Человек останавливается на месте, потом бросается обратно к гумну. Трещит плетень, и над головой Анки с визгом проносится обломок кола.

— Ну, ну! Побалуйся еще! — слишком спокойно кричит Анка.

У самых ее ног зарылся еще обломок и обдал лицо брызгами снега. Анка повернула назад к улице и прибавила шагу. Человек припал у плетня. От сознания опасности и собственной смелости по спине у Анки пробегает щекочущий холодок. Чтобы подбодрить себя, она в ногу начала подпевать:

Анка подумала, что у нее, вероятно, сидит сейчас пастух, и почувствовала, как сладко и плавно уходит снег из-под ног.

В избе огонь. Анка тихонько отворяет ставень. Семен виден ей сбоку, — сидит за столом, низко свесившись над бумагой. У него — крепкий затылок и подбритая шея. Он уловил легкий скрип ставня и повернулся к окну.

— Простофиля! — грубовато проговорила Анка через окно. — Тебя так укокошить могут. Прячься скорее за простенок.

Пастух заулыбался и пошел отпирать дверь. В избе, на свету, он пристально посмотрел на Анку.

— Ты напугалась, что ли, чего?

— А что?

— Губы белые, — смущенно сказал Семен, отводя глаза, — и дрожат…

Анка повесила на гвоздь шубку.

— За своими губами гляди. Да не распускай их по каждому случаю. Чай будем пить? — спросила она внезапно потеплевшим голосом.

— Тяжело тебе возиться с самоваром, дай-ка я сам…

Анка на лету перехватила взгляд пастуха, остановившийся на ее животе, и с вызовом сказала:

— Своя ноша не в тягость. — Потом опять смягчилась: — Где уж тебе, овечий телохранитель, еще без воды поставишь.

Она ненадолго ушла в чуланчик, чтобы взять из шкафчика чайную посуду. Вслед ей пастух проговорил укоризненно:

— Не пойму я тебя, Нюрка, сколько ни стараюсь.

Слышно, как у шкафчика тревожно звякнула ложечка о стакан.

— А тебе обязательно все понимать надо?

Семен промолчал. Не зная, чем занять себя, переложил на другое место недописанный акт ревизии, наклонился, подтянул голенища сапог. Анка стоит в чуланчике, повернувшись спиной к дверце, задернутой ситцевой занавеской, держит в руке стакан с блюдцем и не шевелится, будто прислушивается, стараясь угадать, что Семен делает у стола. По-прежнему не оборачиваясь, спросила как бы между прочим: