Ледолом
Шрифт:
— Все слышал? — спросил пастух.
— А то нет. Я же не покойный дед Назар. У меня уши пробкой не заткнуты. Вот прочищалку всегда при себе держу.
— Тогда разговор у нас будет короткий, — сказал пастух. — У бедняцких людей будет к тебе последняя докука. Послужишь, что ли, еще разок?
— Моего отказа народ еще ни разу не слышал. Ты не закаивайся, что в последний. Богатеть мы только еще собираемся. А где бедность, там и просьба.
Пастух передал ему толстый, прошитый нитками пакет.
— Завтра же, в четверг, затемно выходи в волость. Снесешь пакет. Тут написано, кому отдать: Ситнову Евдокиму Федоровичу. Не забудешь?
Федосеич засунул пакет за пазуху.
— Забуду, так надпись прочитаю: грамотный.
— Чтоб ни одна живая душа не знала, — предупредил Семен. — Проведают — по дороге тебя пришибут и пакет отнимут.
Сторож направился к порогу, взялся за пучок лык:
— Не учи. Теперь все дело в новых лаптях. В старых какая ходьба.
Быстро орудуя кочедыком, он разговорился:
— По дороге они меня не пымают. Не им пымать… Я ведь не из простых. У ключищинского барина в бегунах служил… Барин у нас был немного того… из-за угла мешком пуганный. Лошадей держал, а по мелочам на них не ездил. Бывало, понадобится поспеловской вдовой барыне письмо передать, сейчас он дерг за веревочку два раза. Это значит — меня зовет. Федя, говорит, сроку тебе три часа, чтоб за это время туда и обратно. Тю-тю!.. До поспеловской барыни пятнадцать верст с гаком. А гак кто мерил? Ну, и бежишь. Да, бывало, выгадываешь минут за пяток пораньше вернуться: за каждую минуту четвертак — такой был у нас с барином уговор…
Пастух с любопытством слушал этот рассказ, который казался ему тысячелетней стариной.
— Долго ты у него бегал?
— С четырнадцати годов начал, а кончил в девятьсот пятом. Считай. А потом барину самому пришлось лапти навострить. Втянулся я тогда в беготню так, что подряд восемь часов мог бежать. Один раз с гончей заставил меня вперегонки тягаться. Водой после отливали. Не ее, а меня… Будь… тю-тю!.. покоен. Спи и ешь на здоровье. Если что — им меня не догнать…
В эту минуту в Совет заскочил Ванюшка Чеботарев. На нем лица нет. Он долго стоял у порога, не в силах вымолвить слова. Наконец зачастил:
— Шел после собрания мимо Анкиной избы… проверить… Неладно… Ломятся к ней… Кричит…
Пастух понял с полуслова. Он сразу схватился за пояс брюк.
— Эх, дома оставил! Шуму не делай! — крикнул он Ванюшке. Метнулся к двери, одним прыжком соскочил со ступенек крыльца в снег.
Ванюшка вздрагивает, постукивает зубами.
— Ты чего, Федосеич? Бежать бы надо. Подсобить, ежели что…
Старик даже не поднял головы, многозначительно ответил:
— У меня дело поважнее. К утру чтоб новые лапти были готовы. В этих лаптях теперь, может, вся наша сила. В драке я помогало плохой. А над несчастьем, не дай бог случится, плакальщики найдутся. Тебе вот стыдно со стариком время вести.
— Кому-то и здесь надо охранять. Вдруг и сюда придут.
— Сюда? — усмехнулся сторож. — Ну, со мной они не совладают. Иди, иди, говорю, не отвлекай.
Оставшись один, Федосеич повертел в руках колодку с лаптем:
— Чай… тю-тю!.. выручишь, что ли? Не больно, чай, стар стал?
Он отложил колодку и, сделав строгое лицо, подошел к переднему углу, где раньше висела икона, и начал шептать:
— Осподи, пособи мне послужить голым людям. Наставь на разум, не дай обмишулиться…
Кончив молиться, он заговорил сам с собой:
— Ты думаешь, что старый пес… тю-тю!.. испугался, к богу кинулся? Врешь! Как трудное дело, я всегда молитву шепчу. А у меня привычка: пошепчешь молитву, начинает в брюхе урчать. Облегчишь брюхо, и в голове получается просветление. А с чистой головой всякое дело легко делать. Вот и теперь надумал. Теперь до точности знаю, как врагов наших кругом пальца обвести. Хитрые! Я-то похитрее вас. Поглядим. Потягаемся. Так, значит, и решил: не в четверг затемно пойду, а в пятницу засветло. В четверг мы другой поход устроим…
…В черной непроглядной темноте пастух бежал громадными скачками. По дороге он стукнул в окошко Дерябину и только крикнул:
— Айда за мной!
Семену кажется, что бежит он ужасно медленно. Тогда он на минуту остановился и, сообразив, где находится, бросился напрямик через гумна, треща плетнями, перескакивая через навозные кучи.
Вот на отшибе и огонек Анкиной избы. Пастух весь подобрался, крикнул на полсела:
— Самсон, не выдай!
И слепо рванулся в черную дверь сеней. Навстречу ему шарахнулись двое. Один в темноте, как бык, с разбегу ткнул Семена головою в грудь. От неожиданности пастух качнулся назад и навзничь упал со ступенек, сильно ударившись затылком. Двое перескочили друг за другом через него и скрылись за углом.
— Жив? — задыхаясь, прохрипел около Семена Дерябин. — Я одного вдогонку поленом вдоль спины съездил.
Гасилин поднялся, ощупал рассеченный затылок и опять метнулся в сени. Он уцепился обеими руками за дверную скобу, уперся ногами в стену и с треском выдрал крючок вместе с пробоем. Увидев на кровати Анку и капающую на пол кровь, он заорал:
— Федулыч, кончили!
Но Анка привстала, измученно замахала на него рукой и зло прошептала:
— Уйди от стыда!..
Пастух не сразу сообразил. Потом вышел в сени, приказал Самсону:
— Давай фельдшера!
А сам вернулся в избу.
— Уйди! — уже совсем взбешенно повторила Анка. — Ей-богу, встану, морду набью!
И пастух даже рассмеялся:
— Не пугай! Я на все стадо у овец повивальщиком был, привык пупки перекусывать. Морду ты мне после набьешь, когда немного поправишься. Где теплая вода?
Анка молча отвернула голову к стене и указала рукой на печку. Гасилин торопливо гремит заслонкой, неумело шарит ухватом. Бледная, вспотевшая Анка что-то соображает.
— Семен, — зовет она тихо, — воды будет мало. Возьми ведро, сходи к колодцу, подогрей еще…
Оставшись одна, Анка исходит последними мучительными потугами. Закинув руки назад, уцепившись за спинку кровати, она редко, отрывисто дышит и приподнимается на кровати.
Возвращаясь с ведром, пастух встретил Федора Николаевича и Дерябина. Едва все вошли в сени, как услышали слабый хриплый плач ребенка. Анка отчаянно крикнула им из избы:
— Подождите, в человечий вид приду!
Фельдшер взялся было за дверную ручку, но передумал, зевнул спросонок и сказал: