Чтение онлайн

Гуляш стоял, облокотясь о колоду, спокойный, невозмутимый, словно ничего и не произошло.

Яшка вскочил, вытер лицо, но еще больше измазал щеки меловой пылью. Перепачканный, растерзанный, он все еще не может понять выходки Гуляша. Хватаясь за бока и спину, он говорит растерянно и горько:

— Это такая у вас ко мне дружба, Гриша? Как кутенка повалил… Ремнем, лежачего!.. Да что мне — восемь лет?..

Гуляш обхватил его за плечи, усадил на овчины и сам опять опустился рядом.

— Ты пойми, — объясняет он, — мое дело подневольное. Хозяин раньше еще велел так сделать: «Помоги Яшку поучить, один, пожалуй, не совладаю». Конечно, не совладал бы. А ты теперь знаешь, какого от отца добра ждать. — Помолчав, он удивленно сказал: — Одного не понимаю: как ты, сам хозяин, — и терпишь?

— Хорошо, я с ним посчитаюсь, — бормочет Яшка.

— Месть ни к чему, — урезонивает Гуляш. — Я бы по-другому сделал.

— Как?! — вскинулся Яшка.

Гуляш молчит, что-то соображая. Потом решительно сдвинул кубанку на затылок.

— Ладно, говорить так говорить… Тебе бы такую жизнь, как я видел. Отец был у меня лошадиный прасол, крут, на манер твоего. Сам гулял, мне ходу не давал. Я у него у пьяного из кармана бумажник потянул… — Ноздри у Гуляша вдруг расширились и заходили, руки задрожали. Он едва справился с собой. — Ну вот… и махнул я в город! А что было в городе, Яшенька! Дым! Разве там такие девки? Разве там такое вино? Губы мерзнут от городского вина! — Он устало поднялся с овчин. — Не повезло мне! Теперь вот в работниках… Другим везет… Вот тебе бы попытать…

И Гуляш, будто опомнившись, строго кончил:

— Ты не думай! Это я про себя рассказываю. Ты — как хочешь. Я тебе не указ… Обедать хочешь? Пойдем…

Яшка не отозвался, остался сидеть на овчинах. В раздраженном его мозгу будто шмели гудят; на сердце уж не обида, а ярость против отца. «Пожалуй, правду говорит Григорий». Но он еще не все понимает. Чего ждать в Усладе? Что впереди? Отца не нынче-завтра скрутят. Самое лучшее — вышлют. С ним, что ли, судьбу делить? Пусть ищет дураков! Сгинуть, пропасть! Спрятаться среди людей в другом, шумном, незнакомом месте. Вот как дядя Егор. Умница! Небось широко живет. Не к деревенским вдовам ходит, не водку хлещет… Ладно, всего сразу не решишь. Пока что выпить надо.

Заперев овчинную, Яшка направляется к содержателю пивной, к утешителю всех горестей, старому Захару Степановичу, бывшему кабатчику, которого прозвали в Усладе Вахлай Стаканович.

Выпить Яшке у Вахлая не пришлось. Он только заглянул в освещенное окно, сейчас же отпрянул и подался обратно.

В пивной — «три святителя», братья Каплины, а с ними бывший председатель Совета Алексей Окулов, и больше никого. Устало тикают стенные ходики с изображенным на циферблате видом Афонской горы. Уныло свесилась на стойке труба сломанного граммофона. Сам Вахлай Стаканыч дремлет между тепло натопленной печкой и прилавком. Окулова и раньше часто поили, и сегодняшнее угощение Вахлаю не в диковинку.

Братья своей рукой берут из корзинки бутылки с пивом и ставят их на стол, сильно стуча донышками. Выпили они не меньше, чем бывший председатель, но не опьянели, только на покрасневших лицах выступил пот. Изредка старший, Гурий, сердито мигает младшему, Авиве, и тогда тот развалистой медвежьей походкой идет к Вахлаю за полбутылкой водки. Под столом он передает полбутылку среднему, Самону, который умнее и бойчее обоих братьев. Самон незаметно подливает Окулову водку в пиво.

Вид у Окулова очень жалкий. Его курчеватые белокурые волосы развились и прилипли ко лбу тоненькими бессильными змейками; глаза налиты оловянной мертвенностью, красные губы распухли, язык стал неповоротлив. Неверной рукой Окулов ловит на столе стакан, отвратительно морщась, пьет, потом судорожно ловит воздух широко раскрытым ртом. С трудом ворочая непослушным языком, он задает братьям один и тот же вопрос:

— Вы меня за что поите? Я ведь теперь не председатель больше. Вы за что поите? Скажете или нет?

Гурий и Авива испуганно смотрят на Самона. Тот, притворяясь безнадежно пьяным, то откидываясь к спинке стула, то низко нагибаясь над столом, говорит:

— Алексей Митрич, разве мы совесть потеряли? Или мы позабыли, что ты сделал для нас?..

— Э, знаю! — пьяно грозит ему Окулов пальцем. — Зря не будете изъяниться. Опять чего-нибудь замыслили. Вы народ хитрый, зря копеечку не пропоите. — Он икает, покачивается над столом и говорит в жалобном раздумье: — Ну что ж, доедайте!

Он подпирает ладонью щеку и запевает «Долю». Поет уныло, с какими-то очень грустными подвываниями. Но от этого голос и песни звучат особенно задушевно. Поет он про крапиву, про покосившийся крест на могиле бедняка.

Младший вздрагивает и шепчет старшему:

— Сам себя отпевает…

Самон сердито толкает их под столом ногами. Тогда братья начинают неумело подпевать Окулову дурными, фальшивыми голосами.

Оборвав песню, Окулов вдруг закатывается долгим смехом. Он с усилием ловит давешнюю потерянную мысль.

— Хитрите! — кричит он сквозь смех. — А я вот хитрее. Я не только вас, дураков, а и самого законника Игнатку Тараканова перехитрил. Загадку имею — век вам ее не разгадать.

Братья с любопытством хлопают глазами.

— Я вам душу свою вместе с потрохами пропил. Совесть за рюмку в заклад отдал. А загадки не скажу! Отгадайте сами.

— Где уж нам! — угодливо соглашается Самон. — Разве мы отгадаем? У тебя ведь голова. Ты председатель. Дождемся, когда-нибудь сам разгадаешь…

Авива восхищенно подмигивает старшему: умен, мол, наш Самоний.

— Или сказать? — спрашивает сам себя Алексей, уставившись в угол. — А то скажу! — кричит он пьяным, страшным голосом.

Братья молчат.

Окулов припадает грудью к столу и лукаво шепчет:

— Я на сходе каялся. По глупости, думаете, каялся? Нет, нет, — водит он пальцем перед носом, — тут расчет. Я и на суде покаюсь. Чистосердную правду расскажу. Да, пили, крестьян обирали… В руки меня с потрохами богатеи забрали, а я слаб, поддался… Ну, суд, конечно, уйдет, пошепчется в отдельной комнате. Выйдет и скажет: Окулова Олешку, пьяницу, продажную душу, за то и за это — под замок. Но, принимая во внимание его раскаяние, бедность и кулаковскую хитрость, посадить под замок условно… А вам, други милые, припаяют. Что, съели? — Он бурно хохочет. — Выкусили? Вот вам и дурак Олешка Окулов! Ловко?

— Знамо, ловко! — восторженно соглашаются братья.

Один за другим они выходят во двор, будто по нужде, и там совещаются.

— Мало, — угрюмо говорит Самон. — Голова у него все еще варит…

— Как впился-то, черт белоглазый!

— Сами, на свою беду, впоили. Вот поим, поим, а дела не добьемся. Посмеется над нами и уйдет домой на своих ногах.

Возвратившись, Самон ловко затевает с Окуловым спор, что тот, мол, слабее писаря Калдина и не выпьет из горлышка полбутылки водки не переводя духу.

— На что спорим? — спросил Окулов.

— Еще на одну душегубку.

— Ставь! — разошелся Алексей. — Не поспеешь до десяти досчитать, готово будет…

Он с частым бульканьем всасывает полбутылку, словно младенец молоко, и со звоном бросает посудину в угол.

Братья изумленно ахнули, а Окулов начал беспорядочно хлопать пиво стакан за стаканом.

Часам к одиннадцати вечера он опьянел совсем и, истекая слюной, водил сумасшедшей головой по мокрому столу. Все четверо еле выползли из пивной, как угоревшие тараканы.